Виктор Улин – Имена. В моей жизни (страница 5)
Личные качества Якова Яковлевича Логвиновича располагают к нему каждого, узнавшего хотя бы мельком.
(Уверен, с этим моим заявлением не станет спорить никто!)
Моя мама, доцент Башкирского государственного университета, в свое время тоже окончила матмех ЛГУ. Ее оценки отличались максимализмом, ей никогда не нравились мои друзья (тем более подруги, не говоря уж о моих женах).
Поступать в университет она меня привезла лично, ходила со мной везде.
Она видела Яшу один раз в жизни – даже не разговаривала с ним, только наблюдала, как мы общаемся у окна, выходившего на страшное, как смертный грех, закопченное здание НИФИ.
Но все пять лет, когда я приезжал в Уфу на каникулы, мама спрашивала:
Мне кажется, такое отношение лучше многих слов выражает человеческую привлекательность моего первого матмеховского друга.
3
В этом мемуаре я хочу написать о Якове Яковлевиче Логвиновиче – нарисовать его портрет тому, кто ничего существенного о нем не знает.
Но должен сразу оговориться.
Во времена матмеховского студенчества я знал о Яше только то, что он – отличный парень.
Я виделся с ним в коридорах и перед лекциями, перебрасывался фразами, травил анекдоты (преимущественно неприличные, как и положено 20-летним молодцам…) и радовался легкому общению.
Факты, приведенные тут, я узнал, возобновив общение с Яшей Логвиновичем спустя 38 лет после выпуска.
Почему так получилось?
Отчасти из-за свойств моего характера.
Отучившись пять лет в ЛГУ, я не имел на курсе настоящих друзей. Всерьез дружил только с механиком Андреем Бородиновым, который учился на год позже.
Дело в том, что как математик я был полный нуль, даром что получил «» диплом, поступил в аспирантуру и выжал из себя кандидатскую диссертацию раньше всех, опередив прирожденных ученых, каких на нашем курсе хватало. Просто я очень хотел хорошо жить, а звание доцента в ВУЗе советских времен давало пожизненную гарантию обеспеченности.
(О том я подробно написал в книге о своем старшем друге, доценте матмеха Денисе Артемьевиче Владимирове.
Повторяться не вижу смысла, изложу ситуацию тезисно.)
Учиться было трудно, математика давалась неимоверными усилиями, поскольку я не испытывал к ней неутилитарного интереса. Это, естественно, не скрывалось от тех, кто учился с удовольствием. На курсе меня не уважали как студента и не любили как человека, поскольку любить было не за что. Я этим не тяготился, я не считал себя сосудом чистого золота, который все должны любить.
(Как не тягоТюсь по сю пору.)
Я периодически сближался с кем-то из сокурсников – легко, не страдая отсутствием коммуникабельности – и так же легко расставался по исчерпании тем.
На матмехе я был чужим, как раввин на крестном ходу, что подтвердили годы, прошедшие после студенчества.
Слоган », традиционный для бывших однокашников, ко мне не имеет отношения.
Для меня матмех – это ад, мрак и крах.
(На 10-летие выпуска в 1991 году я пришел с радостью, пыжился гордостью от учебы в Литинституте и предстоящего вступления в СП СССР, хотел утереть нос ничтожным корнеплодам математикам.
На 20-летие в 2001 приехал по инерция, но не получил положительного, даже короткий чувственный опыт с одной из сокурсниц ничего не исправил.
А на 30 лет в 2011 – быв человеком, приплясывая на вершине жизни при двух иномарках и ИП со 100 тысячами неучтенной месячной прибыли – я уже не поехал.)
Нет ничего странного в том, что с Яшей Логвиновичем мы близкими друзьями не стали, студентом я ничего о нем не знал.
Причиной служила и личность Яши.
Выше я аттестовал вхождение в университет «».
Я приехал в Ленинград из Уфы, неся на лбу печать «».
(Гордостью и являлся.
В стремлении получить медаль и поступить с одного экзамена я был не просто круглым, а каким-то шарообразным отличником.
Да вот только школа наша была английской, математике учили так, что лучше бы не учили вовсе.
При отсутствии врожденного интереса ни заочные МШ союза, ни очная ЮМШ при БГУ, ни прочие рычаги не могли компенсировать атмосферу реальной спецматшколы, в которой детям – как говорила мамина сокурсница Елена Александровна Быкова-Максимова – «». )
В Ленинграде, центре российского интеллекта, насчитывалось немало математических школ. Самыми известными были №30, №239 и интернат №45, собиравший будущих Пуанкаристов всей области.
На нашем курсе выпускников подобных заведений имелось больше, чем достаточно.
Ясное дело, спецшколы для того и существуют, чтобы готовить студентов матмеха. Учиться в компании знающих ребят должно быть легче, чем среди дебилов, выражение
читающих как
Но подчеркну слова «»; у нас на матмехе было наоборот.
Подростки – к которым относятся студенты младших курсов – врожденно жестоки, им доставляет удовольствие любым способом унижать ближнего. В ленинградских матшколах в самом деле чему-то учили; те самые интегралы, которые простым студентам читали в конце 1-го курса, им были приблизительно известны.
Но вместо того, чтобы создать атмосферу знания, «» (как презрительно именовала спецгвардию другая мамина сокурсница, на тот момент уже член-корреспондент Академии Наук Галина Павловна Матвиевская), гнули пальцы, всеми силами подчеркивали свое превосходство над теми, кто интегралов еще не знал.
(В одной лишь моей 13-й группе таких кадров училось штук 5. А может, даже 6.
Ни об одном из них – ныне докторов наук и даже академиков – я не скажу доброго слова.
Из всех «» помню с теплотой лишь тех, о ком писал уже много где: Борю Соломяка, Гришу Бомаша, Лёню Овэса, Шуру Кулика, Лёню Михлина, Мишу Чеповецкого… и, конечно, Роман-Романыча Запатрина.)
Недружественность обстановки поддерживали молодые преподаватели – вчерашние «», витающие в эмпиреях сверхполноценности.
Никогда не забуду свой первый семинар по математическому анализу, случившийся на 1-й паре 1 сентября 1976 года.
Ассистент, бородатый бывший гений, начиркал нечто на доске, и пока я (прорешавший весь «») пытался понять условие, один из подобных гениев – только завтрашних, не вчерашних – уже выдал решение. Остаток пары шел диалог между ним и преподавателем, забывшим о существовании других.
Потом все как-то снивелировалось. Некоторые «» и вовсе отчислились с матмеха, не выдержали «» и безнадежно отстали в учебе. Но все равно аура факультета полнилась математическом снобизмом, причем зачастую – на пустом месте. На виду оказывались те, кто больше из себя строил, а не представлял.
Мой друг был человеком скромным.
Никогда себя не выпячивал, почти всегда оказывался на втором плане.
Там, где иной говорил сто слов вместо десяти, он обходился одним.
(Хоть и бьющим точно в цель!)
Среди непризнанных светил он оставался в тени.
Хотя по совокупности качеств Яков Логвинович – студент, математик и человек – был лучше большинства сокурсников.
Увы, в те времена все прошло мимо меня.
В остроумном, но сдержанном парне я не видел будущего ученого.
Не ведал глубин его математического ума.
Не знал даже, что Яша – замечательный шахматист. Кандидат в мастера спорта, победитель более сотни конкурсов, чемпион Брестской области по шахматам по переписке.
4
Итак о своем герое я практически ничего не знал.