Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 7)
Звучит как повесть со счастливым концом, сказал Пашка. Но что-то вид у тебя, дорогой друг, не счастливый. Даже наоборот. Словно за спиной у тебя что-то страшное, и оглядываться совсем не хочется...
Он, Козырь, всегда, с детских лет, отличался какой-то интуитивной проницательностью.
Кравцов медленно и сжато рассказал о Ларисе. О блондинке с синими глазами — ее он не разлюбил за десять лет брака и именно ей посвящал свои книги. Она тоже любила Кравцова, а еще — машины, риск и скорость, и судьба ей благоволила... Но этой зимой Ларисе не повезло — в первый и последний раз. Одна огромная несправедливая компенсация за все былые удачи... И Кравцов остался вдовцом с двумя детьми. Дети сейчас у тещи, и он оказался на положении субботнего папы, надеется, что ненадолго — но пока что писать и приглядывать за двумя ребятишками одновременно не получается... Вот чуть подрастет старшая... Ладно хоть живут рядом, в трех остановках... А вообще он серьезно подумывает о том, чтобы найти на лето место егеря — есть же в области пустующие кордоны — хочет вырваться из квартиры, где буквально все напоминает о Ларисе. Плохо там отчего-то пишется... Да и зарплата егерская не помешает. В нашей стране профессиональный писатель может сносно прожить на гонорары не от изданий, а от переизданий, — а до этого Кравцову пока далеко...
Правдой это было отчасти. В городской его квартире писалось не просто плохо.
Пашка задумался. Потом начал издалека: помнишь развалины в Спасовке? На горе, за Торпедовским прудом? Кравцов кивнул. Знаешь, что там было? Кравцов покачал головой. В детстве как-то не интересовался — графские развалины, и всё. Дети вообще не страдают любопытством к некоторым вещам. Хотя и обожают совать нос во все дыры — в том числе и в пресловутые руины, зачастую становившиеся в минувшие годы местом опасных игр их с Пашкой компании. Такой вот парадокс.
Козырь стал объяснять с гордостью человека, недавно приобщившегося к новым и несколько чуждым для себя знаниям — и торопящегося ими поделиться. Развалины, оказывается, — исторический памятник. Загородный особняк графини Самойловой, возведенный в 1831 году по проекту Александра Брюллова — брата известного живописца, того самого, что написал “Последний день Помпеи”...
Кравцов слушал с удивлением. По его воспоминаниям, интересом к истории и архитектуре Пашка не отличался.
Козырь продолжал: в войну дворец разрушили. Сам помнишь, что уцелело, — покореженные стены, ни одного целого перекрытия. А сейчас запущен проект по восстановлению “Графской Славянки” в виде туристического комплекса. С привлечением иностранного капитала. И раскручивает его с российской стороны не кто иной, как Павел Филиппович Ермаков. Проще говоря — Пашка-Козырь. И есть у куратора проекта интересное предложение к писателю Кравцову. Потому что на лесном кордоне — потаскав воды, да порубив дрова, да справив кучу других дел по хозяйству (это не считая прямых обязанностей) — время для писательства не больно-то выкроишь.
Вот так все и началось.
В то же солнечное утро, когда Пашка-Козырь вводил Кравцова в служебные обязанности, сержант милиции Кеша Зиняков пребывал в настроении самом пакостном.
Его не радовал ясный день, встающий над северной столицей, раздражала толчея питерских улиц — особенно мерзкая после тихого провинциального Себежа, откуда Кеша прибыл три дня назад в составе сводного отряда псковской милиции.
Но особенно недовольство Зинякова вызывал покойный император Петр Первый. Того вообще многие не любили, — как современники, так и их потомки: и казнимые стрельцы, и притесняемые раскольники, и обличающие тлетворное влияние Европы славянофилы, и чокнутый профессор Буровский, и даже буревестник контрреволюции — писатель Солженицын.
У Кеши претензия к Петру имелась одна, но глобальная. На хрена царь-реформатор заложил столицу тут, на невских болотах? Мог бы и в Москве поцарствовать. На худой конец, мог бы затеять дурацкую стройку лет на тридцать позже. Тогда Кеша уж точно не попал бы на идиотское трехсотлетие, неизвестно для кого задуманное — скорее всего, для гостей из пресловутой Европы, в которую император пытался проникнуть методом вора-форточника...
До кульминации торжеств оставалась неделя.
Значит, еще целую неделю четыре курируемых Кешей уличных торговца в Себеже будут выплачивать небольшую, но ежедневную дань непонятно кому, а то и попросту прикарманивать. И целую неделю осаду сердца красивой девушки с гордым именем Аэлита будет единолично вести Кешин лучший друг и злейший конкурент в амурных делах — сержант Вася Сиротин, капризом то ли судьбы, то ли начальства не угодивший в питерскую командировку.
Конечно, уличных торговцев и красивых девушек здесь тоже хватало. Но за первыми, обоснованно считал Кеша, уж кто-нибудь да надзирает. А на вторых Зиняков только посматривал издалека с провинциальной робостью...
В общем, он шел по своей зоне ответственности — небольшой площади между Витебским вокзалом и метро “Пушкинская” — с чрезвычайно мрачным видом, меланхолично поигрывая дубинкой. Агрегат сей, кстати, был модернизирован Кешей собственноручно — во внутренней полости перекатывались и ударялись друг о друга два больших шарика от подшипника. При любом, даже самом слабом ударе, дубинка имитировала приятный уху треск ломающихся ребер...
Но в нынешней командировке применять “демократизатор” пока не пришлось. Черт их знает, этих столичных, кого тут можно метелить, кого нельзя. А от заведомых ханыг, в отношении которых сомнений не возникало, град Петра в преддверии юбилейных торжеств изрядно почистили.
Вдруг Кеша остановился и насторожился, как сеттер, почуявший дичь. Мимо него шел мужчина — чем-то подозрительный. Чем — Зиняков сразу и не понял.
Ему и его коллегам ежедневно напоминали о бдительности в отношении террористов, о том, какая лакомая для тех мишень съезжающиеся в Питер главы государств и правительств, — результатом накачки стали постоянные проверки документов и досмотры больших сумок у лиц кавказской национальности, — а также у лиц прочих национальностей, имевших несчастье родиться жгучими брюнетами.
Но идущий по площади к вокзалу человек не был ни кавказцем, ни брюнетом. И багажа, способного вместить хоть десяток килограммов гексогена, с собой не имел.
Зонт! — внезапно понял Кеша. Зачем в этот погожий денек огромный старомодный зонт с длинной резной ручкой, торчащей над правым плечом мужика? Зонт, висящий за спиной на пересекающем грудь шнурке? И тут же Зиняков осознал вторую странность. Способствовала этому детская, ныне заброшенная, любовь к чтению.
В полузабытой книжке помогло разоблачить одного мужика то, как болталась у него винтовка, висящая на перекинутом через шею ремне. Слишком легковесно болталась. Винторез оказался муляжом, а тот мужик — каким-то оборотнем...
Сейчас ситуация повторялась с точностью до наоборот. Зонт
В ЗОНТЕ СПРЯТАНО НЕЧТО ТЯЖЕЛОЕ.
Снайпер, похолодел Зиняков. А за спиной — ствол от снайперки, под плащом — приклад и другие детали, бывают такие разборные системы, им говорили на информациях...
Кеша оглянулся. Никого из коллег рядом не виднелось. Пришлось действовать в одиночку. Он быстро догнал и обогнал подозрительного типа.
— Сержант Зиняков. Попрошу ваши документы.
К кобуре Кеша не стал тянуться. Стрелок из него аховый. Зато дубинкой Зиняков владел виртуозно. И приготовился пустить ее в ход при любом опасном движении. Даже при первом намеке на такое движение. Врезать так, что мало не покажется.
— Паспорт на обмене, — сказал владелец зонта каким-то бесцветным голосом.
Был он высок ростом и худ. Лицо — тоже худое — обрамляли длинные пепельно-седые волосы, схваченные на лбу кожаным шнурком. Несмотря на седину, стариком предполагаемый снайпер не выглядел. Хотя его возраст определялся достаточно трудно. Да Кеша и не пытался, он внимательно следил за движениями типа, готовый отреагировать на любой угрожающий жест.
Ответ — “паспорт на обмене” — казался вполне правдоподобным. Обмен паспортов в разгаре. И все же, глядя в глаза мужику, Кеша шестым чувством понял: ошибки нет. Волк, матерый и опасный... Нехорошие были глаза, как у готового к броску зверя.
— Тогда у вас должна иметься квитанция и любой другой удостоверяющий личность документ с фотографией, — стоял на своем Зиняков.
— Да, конечно... — сказал седоголовый так же тускло. Рука его медленно поползла за отворот плаща.
Кеша увидел, как глаза противника сузились хищным прищуром. И мгновенно понял — пора. Потом будет поздно. Лучше уж пострадать за неправомерное применение спецсредства, чем... Мысль осталось незаконченной.
Впоследствии, коротая время на больничной койке, Кеша не раз в деталях и по фазам вспоминал произошедшее — искал свою ошибку. И убеждался, что некоторых движений он тогда не увидел, слишком уж всё происходило быстро...
Он успел первым. Дубинка ударила со страшной силой — она должна была встретить на пути локоть левой руки мужика, и сломать руку, и заставить позабыть обо всем от болевого шока...
Руки на пути у дубинки отчего-то не оказалось.