Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 60)

Ей досталось меньше. Но Наташа не понимала — за что? С Сашком она не была знакома. Может быть, виделись когда-то мельком, не более...

Он сказал Динамиту через три дня после избиения Сашка:

— Тут, кстати, у меня ошибочка вышла. Этот чувак — ну, который с солдатиками-то, — не с твоей Наташкой уходил, всё пацаны перепутали, а я повторил сдуру. С Лукашевой Наташкой он ушел, с городской, знаешь у бабки ее дом с красной крышей, третий от сельпо?

Приятели полулежали на молодой, яркой, еще не успевшей запылиться июньской травке, на пригорке за сельским домом культуры и умиротворенно попыхивали сигаретами.

— Ну и ладно, — равнодушно сказал Динамит, почти уже позабывший про Сашка. При мысли о безвинно пострадавшей Наташке, впрочем, у него шевельнулось нечто, отдаленно похожее на раскаяние. Но признавать свои ошибки Первому Парню не к лицу, и Динамит добавил:

— А ей пусть будет как аванс, в следующий раз зачтется...

“Следующего раза” у Динамита не было. Наташу он больше не увидел до самой своей смерти. До завтрашнего дня.

А Козырь остался жить.

Динамит снился ему часто, молчаливый и окровавленный. Мертвый. Приходящий, садящийся рядом. Ничем не попрекающий, просто молча сидящий. Сашок снился реже — точно такой, каким запомнился в зале суда. Словно бы внимательно прислушивающийся к чему-то, не слышному другим. Медленно скользящий по залу — с лица на лицо — тяжелым взглядом, внимательным и пытливым, как будто прокурором был именно он, а обвиняемыми все остальные. Когда его взгляд падал на Пашку, — и тогда, на суде, и позже, в сновидениях, — внутри у Козыря что-то болезненно сжималось. Хотя он не был трусом и никогда не бегал от опасности. Да и и какая тут опасность? — толстая решетка отделяла скамью подсудимых от зала...

Козырь, возможно, сам не отдавал себе отчета — но тринадцать лет он боялся, что решетка рухнет. Что он наяву увидит этот взгляд...

Голос молчал десять лет. Ровно десять. И снова раздался в голове Сашка тем летом. Как раз в тот день, когда Леша Виноградов пытался решить свои проблемы при помощи центнера концентрированной кислоты...

Сашок, естественно, понятия не имел о произошедшем в Спасовке. Он с удивлением слушал непонятные, полузабытые слова. И ничего не понимал. А потом понял. Всё оказалось на редкость просто.

За годы, проведенные в Ульяновке (именно так именовался поселок, где располагалась областная психушка, хотя в народе и говорили: “угодить в Саблино” — по названию ближайшей станции), Сашок сошелся с одним безобидным больным — Колей Лисичкиным. Двенадцать лет назад бригада путевых железнодорожных рабочих обнаружила Колю, измазанного землей до невозможности и шагающего по бетонным шпалам куда-то в направлении Новгорода. Именно по шпалам — ни разу Лисичкин не наступил на промежуток между ними. Покинуть пути он отказался наотрез, уверяя, что немедленно провалится сквозь землю глубоко-глубоко, где нет света и происходят кошмарные вещи... Угодил на лечение с диагнозом “маниакальный психоз”.

Сашок считался “тихим” — и тем не менее знал, что никогда не выйдет отсюда. А если и сбежит, то немедленно попадет во всероссийский розыск, никаких шансов уйти от которого — полностью отвыкнув за десять лет от жизни на воле — не будет. Колю же Лисичкина выписывали дважды — вылечив; доказав, что человеку никак не грозит спонтанное погружение в землю. И дважды тот возвращался добровольно — уверенный, что опять проваливается. Даже в залитом асфальтом городе порой не избежать нескольких шагов по открытой почве...

В последнем — почти двухмесячном отсутствии — Коля обзавелся подружкой. А может и невестой, — кто знает, какие намерения были у этой здоровенной, нескладной, с лошадиной физиономией девахи. Возможно, вполне серьезные, — поскольку моталась к нему из города по меньшей мере раз в неделю. Свидания проходили нелегально, в комнатушке, отделенной тоненькой деревянной перегородкой от каптерки завхоза, — там, за стенкой, хранились и краски, и растворитель, и много еще чего, хорошо горящего...

Знал о тайных встречах парочки единственный человек из персонала — санитар Федоркин, продававший свое пособничество за небольшие суммы денег и большие количества дешевой водки. Платила, естественно, девушка — наверное, все-таки лелея матримониальные мысли. Сашку было наплевать на планы подружки Лисичкина. Главное — так сказал голос — ростом и комплекцией она напоминала Сашка. Отдаленно напоминала, но большего и не требовалось. Голос объяснил, что нужно делать. Сашок знал многое о стали и ее сплавах, но то, что две порошкообразные краски — серебрянка и железный сурик — в смеси дают термит, плавящий металл и разрушающий камень, стало для него открытием...

...Он шел по ночной Ульяновке. Сзади полыхало и надрывались пожарные сирены. Впереди была темнота. Голос что-то тихо шептал. Все следующие три года Сашок внимательно к нему прислушивался. Но отнюдь не всегда исполнял советы. И лишь один раз, ненадолго, выбрался туда, где голос звучал слышнее всего. В Спасовку.

Мерседес салатного цвета, плавно покачиваясь, прорулил по Козыревскому прогону и вывернул на шоссе.

Отпрыски на заднем сиденье отталкивали друг друга от опущенного стекла. Радостно и удивленно показывали матери на купающихся в луже гусей — все правильно, росли горожанами в первом поколении. Мать, несколько располневшая, но по-прежнему очень красивая, водворила порядок; стекло поднялось, и машина, набирая скорость, покатила в сторону города.

Рано поседевший человек проводил ее взглядом и нехорошо усмехнулся — нескольких зубов не хватало. Он удовлетворенно кивнул — мрачное, совершенно безрадостное удовлетворение. Десять лет терзаемый химией и электрическими импульсами мозг искал ответ на один-единственный вопрос: почему все так вышло? кто виноват? кто? кто?? кто???

Он нагнулся и поднял лежащий у ног продолговатый сверток — испачканная свежей землей мешковина сгнила и расползалась в руках. Но несколько слоев густо промасленной бумаги уцелели, он с треском разорвал ее пальцами. Сталь с синеватым отливом тускло блеснула — надежная и бесстрастная сталь — она никого и никогда не предавала, она много лет терпеливо ждала своего часа.

И дождалась.

Глава 7

02 июня, понедельник, ночь, утро 

Охотника и дичь всегда связывают некие невидимые эмпатические, а то даже и телепатические узы, — подтвердить это может любой бывалый человек, много походивший с ружьем по лесам и болотам.

Он, охотник, наверняка расскажет немало случаев, подтверждающих данный тезис: и о том, что самая завидная дичь в самых баснословных количествах попадается именно в тот день, когда выйдешь в лес без ружья, — к примеру, за грибами, — птицы и звери не получают какого-то загадочного сигнала от мозга человека, в любую секунду готового послать им вдогонку смерть одним движением пальца, — не прячутся и не разбегаются. Можно услышать рассказы об утках-нырках, мирно плавающих по водной глади и не видящих притаившегося на берегу стрелка — но отчего-то решающих мгновенно нырнуть в тот момент, когда спусковой механизм только-только приходит в движение — и удачно избегающих снопа дроби. Да что там говорить: банальные вороны абсолютно не реагируют, когда делаешь вид, что целишься в них из обычной палки. Даже если выстрогать ту палку в форме ружья, и соответствующим образом раскрасить, — не реагируют. Стоит поднять на них настоящее ружье — тут же улетают, получив от мозга охотника какой-то импульс, с палкой в руках отнюдь не возникающий...

Много подобных историй поведают желающему стрелки и ловцы — обычные, заурядные, ничем не выдающиеся.

Потому что те охотники, которых коллеги считают самыми опытными и талантливыми, самыми умелыми и меткими, наконец, просто самыми удачливыми, — владеют и обратной телепатической связью. Каким-то образом — подсознательно, не отдавая себе в том отчета — чувствуют, что сделает дичь...

На облавной охоте они выбирают номер вроде и не перспективный — но как раз тот, на который выходит рвущийся из оклада зверь. Направляют ствол именно на тот участок водоема, где вынырнет — на короткое мгновение, торопливо вдохнуть и нырнуть обратно — утка. Всегда нажимают на спуск вовремя — за секунду до того, как живая мишень юркнет в нору, в дупло, изменит направление полета или бега.

Костик слыл охотником талантливым и удачливым. Не на животных, на людей, — но все вышесказанное относилось к нему в полной мере.

Весь остаток вечера он занимался тем, что подсказывала ему логика и опыт многих успешных операций.

И сейчас, ближе к полуночи, запущенная им машина работала полным ходом: три группы грамотных профессионалов методично и последовательно проверяли все места в округе, где противник мог укрыться вместе с заложниками.

Дома — пустующие или снятые на лето малознакомыми людьми; нежилые строения — пустые в июне сеновалы и совхозные овощехранилища, сараюшки частных граждан и подвалы с чердаками многоквартирных домов поселка Торпедо...

Первым делом осмотрели заброшенный сельский дом культуры “Колос”, хоть и стоял он совсем рядом от участка Ермаковых — принцип “темнее всего под фонарем” Костик знал хорошо. Его люди работали — но сам Костик в операции не участвовал. Он отправился — в одиночку — туда, где появления противника с точки зрения логики ожидать никак не приходилось.