Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 49)
И он снова замахнулся железкой. Славик остановил его резким жестом и стал рассчитываться. Через минуту Зигхаль торопливо удалился в сторону станции с пустым, сморщенным рюкзаком за спиной и бренчащими кошелками в руках, а Славик Зарубин стал полноправным владельцем штуковины.
И где же покойный (или таки живой?) Сергеич разжился деталькой-то? И частью чего она, собственно, была?
Славик, поднатужившись, снял с весов и прислонил к стене пентаграмму. Порылся в углу среди всякого барахла, извлек пилу-болгарку
Пентаграмма стояла у стены, тускло отсвечивая старой бронзой. Никаких надписей, рисунков или заводских клейм на ней Славик не заметил.
Не было на пентаграмме и следов крепления к ней других деталей. Ничего похожего на сварные швы в местах соединения сторон — конструкция явно отливалась целиком и не являлась частью чего-то большего, выглядела законченной, самодостаточной, даже совершенной. Более того, несмотря на внешнюю простоту, она была
Славик понял это, понял и то, что
Несколько раз на нынешней работе у него уже возникало такое чувство — и он припрятывал, а порой и уносил домой предметы абсолютно непонятного назначения, про которые понимал только одно — разрезать и отправлять их в переплавку нельзя. В результате в невеликой трешке-распашонке Славика образовалась коллекция предметов, напоминающих на первый взгляд трофеи, вынесенные из какой-нибудь Зоны алчным сталкером, хватающим все попавшее под руку.
...В салон шестерки пентаграмма не помещалась, и Славик с трудом запихал ее в багажник — тот тоже не закрылся, больше трети конструкции торчало наружу, пришлось подвязать крышку куском медной проволоки. Ехать было недалеко, жил он на другом конце этого микрорайона — и Славик медленно порулил, осторожно объезжая глубокие весенние лужи, усеивающие подъезды к стоящему на отшибе вагончику.
По дороге он лениво размышлял, что скажет при виде новоприобретения Светка. Догадаться нетрудно, но Славика не слишком это волновало, квартира его и он в доме хозяин. И тут Славик увидел зрелище, заставившее враз позабыть и о штуковине, и о возможной реакции жены на ее появление.
В неверном свете фонарей двигался один из его постоянных клиентов, держа на плече связку погнутых и искореженных алюминиевых труб. Двигался не к запертому вагончику — к подземному переходу под железнодорожной веткой (там, в двух сотнях метров, за путями, начиналась территория другого района города). И совсем нетрудно догадаться о завершающей его незамысловатую траекторию точке — шел он к Филе, к кому же еще...
Почти четыре года Славик сидел в здешних местах монополистом и отвык от здоровой конкуренции. Нет, конечно, открывались в округе и другие точки, но как-то так получалось, что довольно быстро прекращали свою деятельность.
Конкуренты были чужаками — а Славик свой, знавший все и всех — знавший, кому можно смело выдать в тяжко-похмельный день аванс под будущие поставки металла; кто ценит больше всего вежливое обращение по имени-отчеству, не особо присматриваясь при этом к весам; а кто наоборот — никогда не придет вновь к обсчитавшему его хотя бы на рубль...
Бизнес шел успешно, пока не появился Филя. Филя — это не имя, не сокращение от Филиппа. Филя — старое школьное прозвище, от фамилии Фи лимонов. Когда-то, теперь уже довольно давно (незаметно, год за годом — а вот и отпраздновали в прошлом июне двадцатилетие выпуска) они учились со Славиком в одном классе. Но друзьями отнюдь не были, скорее наоборот.
И Славик сильно подозревал, что именно эта давняя глухая вражда, перераставшая порой в жестокие подростковые драки, и не забытая (по крайней мере Славиком) — сыграла не последнюю роль в решении Фили влезть в
Свою лавочку Филя открыл метрах в четырехстах, не больше, если смотреть по прямой. Но — за путями железки, в другом районе. А там все решали другие люди. Нельзя сказать, что Славик ничего не сделал — он тут же сообщил курирующему его точку бригадиру, что доходы и, следовательно, отчисления, упадут резко и скоро — рядом объявился нечистый на руку конкурент, безбожно поднявший расценки... Клеветой это не было, Филя действительно работал поначалу практически по нулям, может даже себе в убыток — надеясь отправить одним ударом Славика в нокаут...
Кончилось все обыденно: крутые парни из двух районов потолковали и решили, что солнце большое и места под ним хватит всем — не надо только борзеть и строить друг другу подлянки — а потому цены надлежит держать одинаковые и повышать одновременно.
Бывшие одноклассники скрепили третейское решение рукопожатием, криво улыбаясь и не глядя друг на друга — и с тех пор сидели каждый по свою сторону границы, поминутно ожидая какой-нибудь пакости от соперника и исподволь, без явного нарушения конвенции, переманивая разными хитрыми приемами клиентуру...
Знание контингента не помогало — Филя был местный и тоже знал
И вот теперь этот гаденыш Филя наверняка придумал что-то хитрое и гнусное с алюминием...
Раздумывая, какую очередную каверзу мог изобрести паразит Филя, Славик чуть не забыл про торчащую из багажника штуку — вернулся от двери подъезда, достал пентаграмму, запер багажник и кряхтя взвалил приобретение на плечо...
Но объясняться в дверях с супругой не пришлось, она увлеченно смотрела какой-то свой сериал (по его мнению, необычайно гадостный). Славик недоуменно глянул на часы и аж присвистнул от удивления.
И он пронес пентаграмму в дальнюю комнату, считавшуюся, довольно условно, “его”. Осторожно положил на ковер, решив пристроить куда-нибудь после ужина, чтоб не мозолила глаза и не попадала под ноги.
За одиноким ужином он опять размышлял о кознях конкурента; потом поплелся к телевизору — сериал, к счастью, вроде заканчивался; потом набежали отпрыски со своими наиважнейшими проблемами — Светка, лежа на диване перед телевизором, ехидно на него поглядывала: мол, я целый день занималась твоими детьми, давай и ты поисполняй родительские обязанности...
Короче говоря, про хреновину Славик вспомнил, лишь отправившись спать в свою комнату (уже пять лет, после рождения Лешки, у них были разные спальни и ночные визиты Светки становились все реже; впрочем, ни ее, ни его этот факт ничуть не расстраивал).
Пентаграмма лежала, раскинувшись на ковре во всю ширь, и Славику показалось, что блестит она сильнее, чем раньше. Но, скорее всего, эффект объяснялся более ярким освещением. И вдруг он вспомнил, где и когда видел точно такую пентаграмму — воспоминание всплыло именно сейчас, когда она лежала горизонтально и под ногами.
Это случилось в Баболовском парке — в самом удаленном и заброшенном из царскосельских парков. Причем дальняя часть парка, примыкавшая к дачному поселку Александровская, была наиболее дикой и заросшей. А в поселке отдыхали каждое лето дети Славика от первого брака.
Они и вытащили в один прекрасный августовский день приехавшего к ним Славика в парк за грибами. Грибов он не нашел, да и вообще не слишком любил это занятие. Зато обнаружил одно любопытное местечко.
На крохотной укромной полянке кто-то выложил из ровненьких березовых, с руку толщиной, полешек пятиугольник. Рядом остатки небольшого костерка. Но самое интересное оказалось в центре пентагонона — там лежала небольшая, с куклу Барби, фигурка. Из розового воска? стеарина? — Славик не знал, чем они различаются. Фигурка грубо вылепленная, черты лица схематичные. Но мужская, никаких сомнений, — первичный признак гордо целился в небо.
А может, он подумал не это — за полгода мысли, пришедшие тогда в голову, изрядно позабылись. Но Славик прекрасно помнил ощущение брезгливого неприятия, охватившее его немного спустя, когда он подошел еще ближе, к самой границе пятиугольника и пригляделся к фигурке.