Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 51)

Крутил баранку в армии — когда возил на большом карьерном самосвале камень для нужд военных строителей. (Камень был, кстати, красивый, с розовыми прожилками, и Алекс подозревал, что уходит он целиком и полностью на генеральские дачи, — ни одной казармы или КПП из этого стройматериала ему видеть не довелось.)

Шоферил Алекс и на зоне, куда загремел на два года по двести тринадцатой[3]. Он попытался было устроиться на совхозный “зилок” и в кратком перерыве между двумя упомянутыми событиями своей биографии (а еще лучше — водителем на фабрику “Торпедо”, платили там лучше и стабильнее), — да не успел, ибо двести тринадцатую ему припаяли именно в результате долго, шумно и пьяно отпразднованного возвращения.

После вторичного возвращения (отпразднованного не менее шумно, но без эксцессов) работать Алексу не довелось. По крайней мере, официально, по трудовой книжке. Со времен Динамита многое изменилось. Раньше звание Первого Парня было почетным, но неоплачиваемым. Теперь же местные торговые точки, находившиеся под покровительством Алекса, платили дань небольшую, с городскими тарифами не сравнить, — но на жизнь и выпивку хватало.

Сейчас Алекс сидел за столом в своей комнате — бледный, со слипшимися от пота волосами. И отчего-то вспоминал военную шоферскую службу. Вернее, карьер, в рейсах на который большая часть означенной службы прошла.

Карьер поражал размерами. Вид его странным образом сочетал неприкрытое уродство — огромная рваная язва на теле матушки-земли — и некую величественность. С высоты (Алексу довелось увидеть его с вертолета) уродство стиралось, и карьер казался даже красивым — циклопическая воронка со спиральным, с каждым витком уменьшавшимся в диаметре спуском вдоль склонов. Ползущие по спирали грузовики представлялись крохотными модельками, техника на дне — тоже несерьезной, игрушечной, никак не способной породить этакую махину.

Парень из третьей роты, разогнавшийся и на полном ходу направивший самосвал к обрыву, не то перебрал с кумаром, не то получил из дому письмо об измене любимой (был он уже не из салаг-первогодков, измученных армейской жизнью). Алекс навсегда запомнил кошмарное зрелище. Машина летела по нисходящей траектории — преодолела в полете первый уступ, и почти перемахнула второй — чуть-чуть не хватило, с хрустом цепанула днищем по самому краю — и полет подломился, дальше уже падала; на третий уступ рухнула, металл сминался, стекла разлетелись россыпью дешевой бижутерии, инерция швырнула вперед — бензин вспыхнул в падении к четвертому уступу, бак оказался полон, ко дну карьера падал-катился огненный ком, все больше теряя первоначальные очертания. Ничего живого внутри, скорее всего, не уцелело после третьего уступа, после четвертого уж точно, — но Алексу казалось, что при каждом очередном ударе он слышит крик, раздающийся прямо в его мозгу...

Что-то подобное происходило и теперь. Правда, голос не кричал от боли и предсмертного ужаса. Голос — громкий и отчетливый — приказывал. Алекс не понимал ни слова, слова были ему незнакомы, — но каким-то образом знал, чего от него хотят. Он пытался бороться, он давно уже не привык жить по чьей-нибудь указке. Но голос умел карать за непослушание...

Утром (сейчас Алексу это могло бы показаться смешным, сохрани он способность смеяться) он обошел все подворье, игнорируя легкую боль в паху, почему-то уверенный, что обнаружит висящий на сучке или гвозде — забытый кем-то — портативный приемник, настроенный на иностранную волну... Глупец.

...Боль ударила снова. Он завыл — тонким, еле слышным звуком, просачивающимся сквозь плотно сжатые зубы и губы. Крик — настоящий, оглушительный и душераздирающий — рвался наружу, начинаясь где-то в мошонке, словно стиснутой раскаленными клещами. Алекс понял, что не выдержит, что заорет на всю Спасовку, — и схватил первое, что подвернулось под руку. Это оказалась бухточка тонкой, гибкой проволоки, называемой авиамоделистами кордом. Он пихнул ее в рот, стиснув челюсти. Что-то хрустнуло — то ли корд, то ли его зубы.

Голос говорил с укоризненной интонацией, слова были прекрасно слышны, одно из них повторялось часто. Звучало оно для Алекса примерно так: “эвханах” — причем последний слог произносился как сильный выдох.

Потихоньку боль отпустила.

Полчаса назад Алекс, повинуясь голосу (а попробуйте-ка не повиноваться кому-то пусть и невидимому, но цепко держащему вас за яйца!) отыскал этот самый корд на заваленном всяким хламом чердаке. Он совершенно забыл о существовании провалявшегося там много лет пакетика... С трудом вспомнил — подарили ему в детстве модель самолета с крохотным двигателем внутреннего сгорания, в комплект входила и бухта корда. Даже не модель — а чертежи и набор материалов для ее изготовления. Самолет Алекс так и не собрал — в отличие от Гнома, слесарничать и столярничать он не любил. Коробка с деревяшками-заготовками куда-то канула, моторчик тоже — а вот корд сохранился. И голос о нем знал.

Следующий приказ понравился Алексу гораздо меньше — и он не стал его выполнять, пережив уже два приступа дикой боли. Имелось сильное подозрение, что третий пережить не удастся — или Алекс сделает то, что от него хотят, или сдохнет.

А пока, в короткий период облегчения, перед глазами вновь встала все та же картина — гигантский карьер и падающая с уступа на уступ объятая пламенем машина.

Алексу казалось, что этот огненный ком — он сам, его разум, проваливающийся все ниже и ниже, — а у карьера нет дна. Вместо него пустота. Бездна. Какая-то часть сознания осталась еще наверху, над краем обрыва. И смотрит на всё со стороны, и отдает себе отчет в кошмарности происходящего, — хотя связана с тем, что падает, неразрывным тонким тросом. Длинным тросом, — но грозящим в любую секунду натянуться и увлечь за собой в бездну...

Кульминации третьего приступа он не стал дожидаться. Деревянными шагами прошел в кладовку. Надавил рукой на одну из досок низкого потолка. На вид она не отличалась от прочих, но не была прибита и легко поднялась. Алекс привстал на цыпочки и пошарил в открывшемся тайнике. Нащупал и вытащил увесистый сверток. Принес в комнату и положил на стол, рядом с кордом — на пластиковой упаковке того четко отпечатались следы зубов.

Он не был дураком, Алекс, — в противном случае Первым Парнем не станешь — и недостаток образования отчасти замещал хорошей интуицией и умением многое заимствовать, общаясь с людьми культурными и знающими...

А сейчас — за тот короткий промежуток времени, пока боль исчезла, и голос ничего нового не потребовал, — на Алекса вообще снизошло какое-то озарение. Он понял все, или почти все: что слова, произносимые голосом, не важны, что это просто средство расшатать какие-то защитные барьеры в мозгу и открыть его для прямого внушения; что боли в паху на самом деле нет и никогда не было, что она внушена ему, точно так же, как и приказания голоса, — и именно поэтому от несуществующей боли не помогут ни врачи, ни лекарства; что из ловушки нет выхода... Еще Алекс понял, что все последние годы — а не только сегодня, схваченный неведомо кем за мошонку — он занимался вовсе не тем, чем хотел. Что, например, ему совершенно не нужны и не интересны прилежно трахаемые почти каждую ночь мочалки, что он давно, года три, не меньше, любит Аделину, и что...

Тут трос натянулся.

И увлек Алекса в бездну.

Человек, уверенными движениями разорвавший бумагу свертка, остался Александром Шляпниковым уже в весьма малой степени.

В свертке лежали гранаты Ф-1, в просторечии именуемые “лимонками”. Пять штук. Детонаторы отдельно, каждый завернут в свою промасленную тряпочку. И гранаты, и детонаторы были старые, копаные. Однако ржавчины на них не осталось — отмочена в керосине и счищена. Но металл изъязвляли ямки разной глубины от ушедшей коррозии.

Гранату, выглядевшую лучше других, похожий на Алекса человек сразу отложил в сторону.

Кравцов мчался к месту встречи, нарушая все правила и ограничения скорости. В результате пришлось ждать минут двадцать, высматривая на ведущем из Питера шоссе знакомый “сааб” — пепельница наполнилась сигаретами, закуренными и тут же потушенными.

Паша подъехал не на “саабе”. Огромный черный джип, взвизгнув покрышками, остановился рядом с “Антилопой”. Человек, сидевший за рулем, был Кравцову незнаком. С переднего пассажирского места вышел Козырь — как показалось, до странного медлительно. Кравцов метнулся к нему.

— Как все произошло? Куда смотрела твоя трахнутая охрана? — набросился он на Пашку.

— Поехали вместе. По пути расскажу, — медленно сказал тот. И попытался сесть за руль “Антилопы”.

Тут же рядом возник водитель джипа. Именно возник — только что сидел там — и как-то вдруг оказался рядом. Сказал жестко, взяв за рукав:

— Нет, Павел Филиппович. Хотите ехать вдвоем — езжайте. Но вы — пассажиром.

Кравцов при одном взгляде на этого человека догадался: он, “охотник”. На вид совсем не супермен-Терминатор: лет тридцати, худощавый, среднего роста, узкий в кости. Но сомнений не возникало. Кравцов лишь сейчас осознал — не разумом, а убедившись воочию — что значат часто употребляемые романистами слова: “глаза убийцы”.

Пашка спорить не стал. Неловким, угловатым движением сел на пассажирское место. Кравцов уже понял, что его друг пьян — внешне не слишком заметно, но весьма сильно.