Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 32)

Наконец, нормальные люди спят ночами крепким и здоровым сном.

Кравцов после сегодняшних своих ночных бестелесных полетов так и не уснул. Сел к компьютеру, потыкал пальцами в клавиши — и бросил бесплодное занятие...

Именно тогда, куря сигарету за сигаретой, он и задумался всерьез о состоянии собственной психики. Выводы оказались неутешительными. Если допустить, что писатель Кравцов остается в здравом уме и не страдает по меньшей мере странно-избирательными провалами памяти — то придется поневоле признать, что его в общем и целом материалистические воззрения гроша ломаного не стоят, а в Спасовке правит бал какая-то бесовщина... Либо надо вставать в позу страуса — зарыть голову в песок и тупо твердить: случайность, совпадение, случайность, совпадение...

Честно говоря, Кравцову казалось проще — хоть и не хотелось — признать психом себя, чем так вот взять и разнести в клочья сложившуюся за тридцать три года картину мироздания. Но и на позиции страуса, верящего в идущие сплошной чередой совпадения, — он больше оставаться не мог.

Непросто думать о таких вещах в одиночестве, в предрассветный час и на трезвую голову. Водка, оставшаяся от разговора с Пашкой (выпили они тогда совсем немного), провокационно стояла на столе. Кравцов потянулся было к ней — непорядок для русского человека оставлять недопитую бутылку — но отдернул руку. Не стоит. Этим путем уже ходили четверо предшественников...

Стоп!

Стоп, господин писатель! — сказал он себе. Сумасшествие — дело сугубо индивидуальное. Как говорил один не ваш персонаж, с ума всем коллективом не сходят. С ума сходят поодиночке.

Значит, остается либо констатировать очередную случайность и очередное совпадение: Пашка-Козырь, в людях разбирающийся неплохо, взял на работу четырех алкоголиков — одного за другим. Либо надо допустить, что у этой четверки тоже возникали проблемы — именно здесь и именно по ночам — а избавлялись сторожа от них традиционным русским способом. И к состоянию психики писателя Кравцова здешние странности отношения не имеют.

Наверное, стоит поискать разгадку, не удаляясь слишком далеко в дремучие дебри метафизики. Предположив, что всё происходящее и даже кажущееся имеет свои причины и не нарушает законов природы. Возможно, эти причины основаны на каких-то процессах, науке пока не известных либо толком не изученных. В конце концов, ученые мужи не раз объявляли в старые времена шарлатанством месмеризм, сиречь животный магнетизм, — а ныне он под именем гипноза изучен официальной наукой и признан вполне соответствующим научным представлениям о человеческом мозге... Не исключено, что в недалеком будущем нечто схожее произойдет с телепатией или ясновидением. В конце концов, самые великие знатоки человеческой психики не раз признавали, что ничего не знают о скрытой от глаз работе мозга — а имеют дело лишь с ее результатами...

Так что хватит самокопания, господин писатель. Представьте, что вы герой собственного романа — тем часто приходилось распутывать всякую бесовщину. Приступайте.

За окном медленно светлело. Кравцов вышел на крылечко. Утро наступало чудесное, торчать в прокуренной клетушке не хотелось. Недолго думая, он вернулся в вагончик за удочкой-телескопом, которую привез вместе с ружьем из города. Лучше всего ему размышлялось на рыбной ловле — когда рыба не баловала поклевками. Или на сборе грибов — когда те попадались не часто.

Через полчаса он уже шел по росистой траве берегом Славянки, присматривая подходящий омуток. Графский (он же Торпедовский) пруд, конечно, ближе — но ловить там Кравцов не стал. Не оставляло ощущение взгляда, направленного в спину из развалин...

...Поплавок неподвижно застыл на воде, течения почти не было. Клева тоже — но он пришел не с целью пополнить запасы провизии свежей рыбой... Кравцов неторопливо, анализируя каждую мелочь, размышлял о странностях последних дней.

Первое, что он понял: непонятное началось задолго до его приезда сюда. И дело не только в загадочной текучке среди его предшественников. Вопрос в другом: зачем здесь вообще в течение нескольких месяцев находились сторожа?

Дворец охранять сейчас бессмысленно. Всё, что можно утащить и разрушить — утащено и разрушено. А особняк графини Самойловой в конце концов не римский Колизей, куда еженедельно ночью привозят и рассыпают пару грузовиков мелких камней — дабы стада туристов не растащили на сувениры историческую развалину по камешку (камни, впрочем, из тех же каменоломен, где брали стройматериалы для Колизея, — так что никакого обмана). Спасовка не Рим, и туристы тут стадами не ходят.

Пашины плиты? Эксклюзивные и потому очень дорогие?

Хорошо. Допустим.

Но тут же возникают еще два вопроса. Во-первых, почему предприниматель Ермаков, он же Пашка-Козырь, изготовил и завез сюда эти плиты как минимум за полгода до подписания пакета документов по “Графской Славянке”?

Ладно, пусть он считал в ту пору, что дело на мази, что не хватает лишь нескольких закорючек, — и не хотел зря терять время. А потом его негаданно подвел партнер-старовер, так некстати ударившийся в религию предков... Но тогда Паше проще и дешевле было увезти плиты на один из своих складов, чем содержать здесь охрану.

Загадка. И расспрашивать о ней Козыря можно, но стоит ли? Кравцов сомневался. После случая с отрубленной собачьей головой — весьма сомневался.

Почему Паша не посчитал кровавый сюрприз в холодильнике делом рук кого-то из своих нынешних спасовских неприятелей? Почему немедленно, почти мгновенно, вытащил на свет стародавнюю историю о Сашке, Динамите и драгунской шпаге? У него что, нет тут никого, кто завидует новоявленному “буржую” и готов при этом на любую гадость ради восстановления социальной справедливости? Простая идея — перестать пить водку и попробовать заработать столько же — таким людишкам в голову обычно не приходит. А вот отрубить голову безвинной собаке — это запросто.

Но Козырь ни на секунду не стал рассматривать эту версию. Якобы потому, что именно Сашок, и никто иной, способен отделить одним махом голову от тела... Кравцов тогда, к концу разговора, поддался уверенному напору Пашки, а сейчас вновь засомневался. В любой деревне всегда хватает специалистов забить скотину и аккуратно разделать — не рубя несколько раз по одному месту. Инструментарий тоже соответствующий имеется — нет нужды в мече или сабле. В конце концов, недолго потренировавшись с топором для разделки туш, такое мог сделать любой не страдающий физической немощью мужчина...

“Пашка, например... — вкрадчиво сказал внутренний голос, вроде как и не Кравцову принадлежащий. — Легко. После обеда тебя пару часов не было, и в холодильник ты потом до возвращения с охоты не заглядывал. У Козыря ведь наверняка есть запасные ключи, и тайничок с пультом сигнализации ему известен...”

“А мотив? — холодно спросил Кравцов у внутреннего клеветника. — Избавиться от меня, заставить уехать? Проще было сюда не приглашать”.

Клеветник посрамленно замолк, но посеянные им сомнения остались. Что ни говори, а имелось у Пашки-Козыря за душой что-то, чем он не торопился делиться с другом детства.

Что происходит с его поплавком, Кравцов за всеми этими размышлениями видел плохо. И не сразу сообразил, что тот куда-то делся. Впрочем, что значит: куда-то? Обычно поплавки полетами по воздуху самостоятельно не занимаются. Гораздо чаще тонут, увлекаемые подводными обитателями.

Кравцов взмахнул удилищем — и вместо подводного обитателя увидел чистый и голый крючок. Вздохнул, насадил другого червя — но занятый новыми мыслями, смотрел на поплавок тем же невидящим взглядом.

Объектом размышлений на этот раз стала девушка Ада.

Как ни странно, но и Александр Шляпников, много лет всем известный как Алекс, имел повод усомниться в своем психическом здоровье — примерно в то же время, что и писатель Кравцов. Такое уж, видно, утро выдалось.

Алекс не усомнился. Он был мало склонен к сомнениям и рефлексиям. Но повод, тем не менее, имелся.

Проснувшись, Алекс услышал голос. Негромкий, что-то монотонно произносивший и долетавший откуда-то издалека. Ни одного слова толком не разобрал, но отчего-то казалось, что они, слова, — не русские.

Происходи всё в городе, создалось бы полное впечатление, что за стеной, в соседней квартире, кто-то гоняет аудиокассету, трудолюбиво постигая премудрости иностранного языка. Но дело поисходило в Спасовке — и Алекс ни на секунду не допустил, что в его хлеву или дровяном сарае засел с магнитофоном какой-нибудь фанат Илоны Давыдовой.

Известно, кому слышатся наяву непонятные голоса — святым либо психам.

Но Алекс не заподозрил у себя ни умственного расстройства, ни растущего нимба. Честно говоря, он вообще проигнорировал голос. Гораздо большее влияние в первые секунды после пробуждения на Алекса оказал иной раздражитель. А именно — дикая жажда.

Алексу чувствовал, что все у него внутри — от губ до кишечника — иссохло и покрылось трещинами, как дно испарившегося в пустыне соленого озера. Над пустыней и озером при этом дул ветер — но не освежающий и прохладный — сухой, горячий, густо пропитанный водочным перегаром. На фоне такого катаклизма, грозящего усыханием организма до состояния египетской мумии, казались смешными пустячками раскалывающаяся голова и ноющая боль в паху (с чего бы? — мимолетно подумал Алекс). Что уж тут говорить о каком-то далеком иностранном голосе, абсолютно не угрожающем жизни и здоровью.