Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 34)
У Кравцова явно росла и развивалась мнительность — и тон, и фразы старика опять казались на что-то намекающими.
Но в любом случае Ворон сегодня держался не совсем обычно. Сказав пару-тройку фраз, не развернулся и не зашагал без прощаний обратно. Стоял и смотрел на Кравцова. А тому не захотелось поворачиваться лицом к речке, а затылком к старику. И — если уж начистоту — к его увесистой палке. После сегодняшнего сна — совсем не хотелось. Кравцов, пожалуй, позабыл вставить шестым пунктом своего плана: как можно серьезней отнестись ко всем своим предчувствиям, к подспудным желаниям и не-желаниям. Прислушался бы повнимательнее к внутреннему голосу во время первого, за неделю до вселения в вагончик, визита в Спасовку — глядишь, и не вляпался бы во всю здешнюю мутную мистику.
Он еще не знал, что внутренние голоса бывают разные. Очень
В общем, под пристальным взглядом старика Кравцов подхватил удочку, сунул в карман коробочку с червями, попрощался и отправился к указанному броду.
Ворон не произнес в ответ ни слова и следом не пошел, остался на том же месте. И то ладно.
Брод оказался неглубоким речным перекатом, к которому с двух берегов подходила накатанная тракторами и грузовиками грунтовка — полуразмытые следы колес виднелись и на дне. И выше, и ниже брода было мелко, дно везде просматривалось. Никакой рыбы Кравцов не увидел, кроме стайки шустрых мальков. К тому же, пока он приглядывался, к броду подгромыхал раздолбанный и грязный “зилок”, пересек его с шумом, плеском, замутив прозрачную воду.
Похоже, Ворон решил разыграть незамысловатую деревенскую шуточку над “городским”. Раньше он над Ленькой Кравцовым так не издевался, и советы его порой помогали вернуться с хорошим уловом. Кравцов обернулся, но старика уже не увидел. Слишком далеко уйти за это время тот не мог, очевидно скрылся из виду за какой-то складкой местности. А может, наблюдает исподтишка, как будет тут позориться глупый писатель?
Кравцов собрался было уйти — но тут за спиной плеснуло. Он обернулся. Ниже брода, куда снесло поднятую “зилком” муть, расходились круги. Только что там
Понятно. Машины взрывают дно, как плугом — выкопанных ими червей, личинок и прочих беспозвоночных сносит ниже, и осторожная рыба подходит туда на кормежку, отвыкнув пугаться шума и плеска. Ай да Ворон! Профессор рыбных дел.
Кравцов выставил малую глубину и пустил поплавок по течению, вдоль кромки свисающей в речку прошлогодней осоки — именно там, по его разумению, таились подводные обитатели в ожидании порции угощения от очередной машины.
Догадка подтвердилась. Хорошо видимая в прозрачной воде тень метнулась к насадке. Но на этом всё и закончилось. Поплавок плыл дальше беспрепятственно.
После третьей безуспешной попытки Кравцов понял, в чем дело. Раскрашенная яркой флуоресцентной краской вершина поплавка пугает рыбу на глубине в четверть метра...
Он снял и поплавок, и грузик, оставив лишь крючок. Отломил кусочек стебля сухой полыни, захлестнул на нем петлей леску. Получившаяся конструкция ничем насторожить хитрую рыбу не могла. А воду стоит замутить самому.
Кравцова, пока он взмучивал дно валявшейся неподалеку доской, охватило чувство сродни дежа-вю: вновь у него напоминающая детство немудреная снасть, и вновь он готов последовать совету старого Ворона...
...Обломок полыни резко исчез под водой. Гибкое удилище согнулось, в воде блеснул бок увесистой рыбины. Кравцову показалось, что тащит он крупного карася — встречались в Славянке такие одинокие рыцари, закованные в латы из крепкой чешуи (медлительную карасиную мелочь, кишевшую в окрестных прудах, в речке быстро подъедали окуни и щуки).
Но это оказалась красавица-плотва весом не менее полукилограмма. Ни садка, ни иной тары он с собой не захватил, абсолютно не рассчитывая на улов. Подвесив плотвину на сделанный из прутика кукан — опять как в детстве! — Кравцов торопливо насадил нового червя... Все подозрения и хитроумные планы улетучились под напором рыболовного азарта.
...Лишь поднимаясь в гору к графским развалинам (руку приятно оттягивала связка рыбы), Кравцов вновь вернулся к своим невеселым мыслям. Надо сразу позвонить Паше, наверное уже проснулся...
Звонить Козырю не пришлось. Он поджидал Кравцова у запертого вагончика — с напряженным, злым лицом.
В руках Пашка-Козырь сжимал двухстволку-бюксфлинт.
Бог свидетель, что не Гном стал инициатором сегодняшнего утреннего конфликта — и многих других событий, для которых тот конфликт послужил причиной. По крайней мере, сам Гном считал именно так, — совершенно искренне.
Этот кусок сала на ножках первым докопался до него, когда Гном тихо и мирно шел в направлении магазина. Шел задворками, срезая по небольшому лугу в сторону шоссе — дорога здесь изгибалась дугой, и так идти было короче.
Что делал там кусок сала, неизвестно. Может, пасся, нагуливая новый жирок. Как бы то ни было, жиро-мясо-комбинат двинулся в сторону Гнома и довольно нагло к нему обратился (не подходя, впрочем, слишком близко):
— Эй, Гном! Ты куда дел мою Кутю?
Гном был настроен миролюбиво. Шикарное утро, два выходных впереди, денег вполне хватает, чтобы заполнить объемистую сумку полуторалитровыми бутылками с пивом... — никаких конфликтов Гному не хотелось. К тому же он знал — чем старательнее оправдываешься, тем меньше тебе верят. У односельчан порой — за семь лет и не могло сложиться иначе — мелькали подозрения в причастности Гнома к исчезновению мяукающих любимцев. Но подозрения чисто умозрительные — поскольку Гном пользовался репутацией “странного парня”.
Гном сказал:
— Какую-такую культю? По-моему, твои окорока в полном комплекте.
Жирняга (Гном вспомнил, что друзья зовут его Борюсиком, а прочие — Боровом) продолжал настаивать:
— Нашу кошку — Кутю! Женька видела, как ты ее колбасой кормил!
— Отшароёбься, — сказал Гном, собираясь продолжить свой путь.
И тут Боров произнес то, что ему никак не следовало говорить:
— Погоди, все равно узнаю, зачем ты на “болотце” шляешься!
Последние слова меняли дело. О Кошачьем острове не должен знать никто. Тем более никто не должен догадаться, что Гном уже около полугода обдумывает идею о новом его использовании.
— За это ты будешь жрать говно, — сказал Гном негромко и спокойно.
Борюсик — хотя благоразумно стоял в десятке метров — услышал. Но все же допустил ошибку. Все знали, что на своих коротких кривых ногах Гном бегает медленно — и Борюсик знал. С другой стороны, он сам — несмотря на более чем внушительные габариты — разогнавшись, мог выдать неплохую скорость.
Но Борюсик оказался обманут видимым равнодушием, с которым Гном произнес последние слова. И не учел характеристику, которую автомобилисты называют приемистостью...
Гном выпустил сумку из рук и рванул с высокого старта, как ракета с пороховым ускорителем.
Пока Борюсик реагировал на увиденное, пока разворачивался, пока медленно начал набирать крейсерскую скорость... Резкий удар по почкам заставил его крякнуть и сбиться с темпа. Тут же нога запнулась за армейский ботинок Гнома. Выброшенная назад правая рука оказалась в цепком плену — и собственная инерция сыграла с Борюсиком роль дыбы.
Начав падать вперед, он повис на заломленной Гномом руке. Боль пришла страшная — прокатилась обжигающей волной от кулака до плечевого сустава. От перелома Борюсика спасло только то, что набранная Гномом скорость оказалась направлена в ту же сторону.
Он упал на колени. Получил удар ногой под копчик. Затем сгусток огненной боли, в который превратилась рука, стал пригибать Борюсика к земле.
На земле — прямо перед лицом — лежала коровья лепешка. Луг, служивший выгоном для скота, был усеян ими. Эта оказалась старой, засохшей, истыканной клювами птах, искавших в помете личинок.
— Жри! — приказал Гном.
Мыча от боли, Борюсик помотал головой.
Гном не стал угрожать, что сломает ему руку. Просто начал ломать — очень медленно.
Боль сводила с ума. Боль вымела из головы все мысли. Боль заставляла — чтобы хоть как-то уменьшить ее — сгибаться ниже и ниже.
...Гном себя садистом не считал. И его патологическая ненависть к жирным женщинам на мужчин и мальчиков схожей комплекции не распространялась. Но проучить Борова он посчитал необходимым.
Борюсик уже не выл — хрипел. Может быть, сломайся рука, — ему бы стало легче. Потерял бы сознание и избавился от пытки. Но Гном такой возможности не давал. Сломалась не рука. Сломался Борюсик — через две минуты, показавшихся ему двумя веками.
...Закончив экзекуцию, Гном столь же равнодушно сообщил, что если поймает Борова на “болотце”, то проверит, сколько тот сможет сожрать торфяной жижи. Пнул на прощание и ушел.
Почти сразу Борюсика стошнило — коричневым, мерзким. Он рыдал, подвывая. Боль в руке оставалась, лишь уменьшившись, — но гораздо больнее стало
А Гном отправился в магазин, затарился пивом. У прилавка встретил Алекса с какой-то лахудрой из его подстилок — запоминать их имена Гном не считал нужным.
Алекс поинтересовался довольно необычной вещью: не видел ли Гном сегодня каких странных снов? Гном покачал головой.