Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 27)
Данька одним рывком одолел разделявшее их расстояние. Рявкнул что-то неразборчивое, схватил за запястье. Перевернулся на спину, поплыл, мощно загребая другой рукой. Ноги работали быстро и сильно, как поршни не знающего усталости механизма.
Хватать утопающих за руки не рекомендуется — ответно вцепившись, могут утопить спасателя. Но Женька пока не тонула. И, несмотря на испуг, головы не потеряла, — изо всех сил помогала Дане.
На мелководье они выскочили со скоростью гидроцикла, потерявшего седока.
Настоящий испуг Даня почувствовал лишь на берегу — даже не столько испуг, сколько какое-то яростное возбуждение, заставляющее трепетать все тело. Сердце билось бешено, кровь кипела адреналином.
Они смотрели на поверхность, колышущуюся все сильнее — словно там плавал кругами разъяренный водяной монстр, упустивший жертвы. Смотрели и ждали, когда
НЕ НАЧАЛОСЬ НИЧЕГО.
Волнение помаленьку успокоилось, звезды и луна на зеркальной поверхности вновь застыли неподвижно.
Вася-Пещерник разочарованно вздохнул — ему еще не случалось своими глазами видеть воронку, только слышал рассказы.
Как-то разом все почувствовали холод, который до этого не замечали, — и припустили бегом вокруг озера. Ни одного слова после выхода из воды не прозвучало...
Когда они одевались, Борюсик первым нарушил молчание:
— Странно все-таки... Почему не закрутило? И почему начиналось не на середине, а почти у берега?
Никто не ответил. И Борюсик выбросил эти странности из головы — вспомнив, как прижималась к его груди Алька. Ведь бросилась при опасности не к кому-нибудь, а именно к нему! Он решил, что в самое ближайшее время наберется-таки духу и поцелует ее...
Вася-Пещерник, не увидев редкого зрелища, разочаровался. Он единственный, одеваясь, продолжал поглядывать на водоем. И — ему показалось — что-то увидел.
— Смотрите, смотрите! Опять начинается?
Все долго всматривались в ночь. Вроде действительно колыхалось — но скорее срабатывал эффект внушения и самовнушения... Как и в первый раз, до воронки дело не дошло.
Решили, что Пещернику померещилось. Тот настаивал:
— Точно что-то баламутилось... Может, утки?
— Не бывает здесь уток, — чуть снисходительно пояснил Борюсик. — Никогда.
— Почему? — удивился Вася.
— А кто их знает... Не залетают. Может, тут лягушек нет, или что там они еще жрут... — Борюсик говорил уже совершенно равнодушно, какие-то там утки занимали его куда меньше Альзиры.
У Пещерника отец любил охоту, иногда брал с собой сына, и Вася знал о жизни и привычках диких уток немного больше. В частности, знал тот факт, что на подходящих водоемах утки останавливаются вне зависимости от наличия там лягушек — просто отдохнуть на воде.
Но и Вася не стал озадачиваться. Не залетают, так не залетают. Эка невидаль — утки! Вот воронку бы посмотреть вблизи...
Он не знал, что водоворот ему придется еще увидеть.
Близко. Очень близко.
Тот, кто сидит в пруду - I
Леша Виноградов. Лето 2000 года.
На участке был пруд — надо думать, в войну угодила в огород здоровенная бомба, линия фронта проходила совсем рядом. А дед Яша засыпать не стал, благо земли хватало. И получился небольшой, метров шести в диаметре, живописный водоем идеально круглой формы.
На зеленом берегу пруда и сидел сейчас Леша Виноградов — к воде его тянуло с раннего детства. Еще карапузом нежного детсадовского возраста в начале каждого лета он клянчил у матери сачок для ловли бабочек, самый простой: палка и проволочный обруч с пришитым конусом из яркой марли. Стоило все удовольствие тогда не то тридцать, не то сорок копеек,— мать покупала, втайне радуясь, что чадо не требует чего-нибудь подороже.
Но бабочки, стрекозы и другие насекомые могли спокойно порхать, опылять цветочки и заниматься прочими своими делами — маленького Алешку представители отряда чешуйчатокрылых не привлекали. Вооружившись сачком и стеклянной банкой, он шел к ближайшему ручейку, прудику, болотцу или попросту к большой луже (к глубоким водоемам мать, понятное дело, не подпускала) и долгие часы охотился на загадочных подводных обитателей.
Гребенчатые тритоны казались ему древними и обмельчавшими потомками динозавров — не вымерших, а просто скрывшихся в таинственно-прозрачных глубинах; шустрые водомерки восхищали своей удивительной способностью бегать, не проваливаясь, по водной поверхности; а уж если в сачке запутывалась оплошавшая крохотная рыбешка — это был невиданный праздник, тут же бежал к матери с идеей немедленной покупки аквариума.
Ныне увлечения раннего детства вызывали улыбку, но полноценным он считал лишь отдых у воды: рыбалка и байдарочные походы. Но вот Ирина...
Несмотря на скромные размеры водоема, рыбешка в нем водилась — вдоль края темно-зеленых водорослей, под самой поверхностью прогретой солнцем воды, почти неподвижно стояли стайки мальков.
Караси, лениво подумал Лешка, наверняка карликовая форма, большие в таких ямах никогда не вырастают — тесно, пищи мало... А пересади их в просторное озеро — ого-го, больше килограмма вымахают. Ну и ладно, зато теперь не будет проблем с живцами на рыбалку...
Подумал и удивился: пока он тут взвешивал все за и против, подсознание его, похоже, решило единолично — унаследованный в Спасовке дом не продавать.
Он и сам склонялся к такой мысли, но жена... но теща... о-о-ох, нелегко будет отстоять свое решение... Если вообще удастся отстоять.
Близился вечер. Надо было вставать и уезжать обратно в город, но Леша продолжал полулежать на берегу пруда, благодушно поглядывая, как медленно ползут по небу два одиноких в безбрежной синеве облачка — домой совсем не хотелось.
Синебрюхая стрекоза-коромысло, обманутая его неподвижностью, простодушно уселась прямо на кончик Лешкиного носа, крепко вцепилась крохотными шершавыми лапками. Он дернулся от неожиданности, спугнул негаданную постоялицу и проводил глазами ее полет. Далеко стрекоза не улетела, села шагах в трех от него — над самой водой на длинную травинку, свисающую с берега, и застыла, широко расставив прозрачные крылья...
Глаза еще машинально следили за стрекозой, и Леша видел произошедшее с ней, но толком ничего не рассмотрел, слишком быстро все началось и закончилось: что-то длинное, чуть длинней указательного пальца, но тонкое, очень тонкое, метнулось из воды вверх — плохо различимое, смазанное быстротой движения. И стрекоза исчезла. Не улетела — мгновенно, почти без всплеска исчезла под зеркальной поверхностью пруда.
Лягушка... — слегка удивился Леша, приподнимаясь в безуспешной попытке разглядеть под водой удачливую охотницу. Редкий, однако, случай — увидеть такое, а подробностей вообще без рапидной съемки не разберешь — язык у пучеглазой выстреливает и втягивается обратно за доли секунды...
О том, что еще в мае, отметав икру, все лягушки выбрались на сушу, где сейчас и охотятся, — об этом Леша тогда не подумал...
Но участок хорош, что говорить. По документам значилось восемнадцать соток, на деле оказалось гораздо больше — участок крайний в поселке, с трех сторон поля, — и дедуля, выставляя заборы, не особо церемонился. На наследственную территорию таким образом, на самых задах участка, угодил даже небольшой лесок. Ну, не совсем лесок, скорее рощица — десяток старых толстых берез по самой границе и, между ними и домом, поросль молодых тонких осинок. Гряды, плодовые кустарники и деревья разделяли широкие полосы некошеной травы, кое-где сливавшиеся в обширные лужайки.
Для Леши, привыкшего к дикой скученности шести соток в их с матерью садоводстве, зажатых между уделами таких же малоземельных огородников, где не найти пятачка травы, способного вместить разложенный шезлонг, — для Леши такое приволье казалось чем-то небывалым и расточительным.
Просторный участок стал, пожалуй, главным доводом, удержавшим от немедленной продажи нежданно привалившего наследства. Эх, хорошо бы тут, на травке, да шашлычки, да с семьей...
Дом, правда, подкачал — похоже, покойный дедушка Яша воздвиг сие строение в тяжелые послевоенные годы действительно в одиночку, собственными руками. Но, к сожалению, то не были руки профессионального плотника либо строителя — дом получился надежным и, как оказалось, долговечным — но каким-то больно уж корявым.
Умершего полгода назад и оставившего наследство деда Леша Виноградов никогда в жизни не видел. Он и с отцом-то встречался в сознательном возрасте раз пять-шесть, не больше, и последняя встреча состоялась семнадцать лет назад — а ежемесячные переводы, как выяснилось, присылал со своей ветеранской пенсии опять же дед, испытывавший чувство неловкости за непутевого сына. Хороший был мужик, судя по всему, дедушка Яша...
Леша наконец поднялся с травы и массировал затекшую левую руку (и сам не заметил, как успел отлежать). К нему, радостно виляя хвостом и подпрыгивая словно резиновый мячик, подбежал лохматый песик неизвестной породы. Дедуля, похоже, его в свое время подкармливал, и теперь кобелек продолжал по старой памяти визиты на их участок. Леша познакомился с ним в позапрошлый приезд, легко подружился и, не мудрствуя лукаво, окрестил Бобиком.
Бобик привык к его посещениям и весело припустил к машине впереди Леши, рассчитывая на очередное угощение.
— А что, Бобик-бобырик, — сказал ему Леша, достав из салона потрепанной “четверки” припасенный кусок колбасы. — Вот поселимся мы с Иркой здесь, на лоне природы — пойдешь к нам в сторожа? Служебную жилплощадь предоставим — будку сладим со всеми удобствами, паек выделим, раз в неделю выходной, зимой — оплачиваемый отпуск... Не возражаешь?