Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 12)

Кравцов отчего-то не спросил: оперировали его перед смертью? Наверное, побоялся узнать, что оперировали, что отточенная сталь коснулась именно горла, что попадание оказалось стопроцентно точным. Вместо этого выдавил из себя: когда? Минувшим летом, в июне, ответили ему. Июнь ни о чем Кравцову не сказал. Рассказ к тому времени был уже полгода как написан, но кроме двух-трех человек его никто не читал, даже в журнал Кравцов отправил рукопись позже. И черт дернул его спросить: когда обнаружилась болезнь? Собеседник, так уж получилось, помнил это с точностью до дня. И назвал дату, когда участкового врача посетили первые подозрения. Потом он говорил что-то о направлении на исследование, и о его результатах... — Кравцов не слышал ничего. Торопливо скомкал разговор, торопливо загрузил компьютер, открыл нужный файл... И долго смотрел в экран невидящим взглядом. Дата под тем самым рассказом разнилась с только что названной ему на ОДИН ДЕНЬ.

Первые признаки рака обнаружились через сутки после того, как Кравцов поставил финальную точку.

Это могло быть совпадением. Это, черт возьми, и было совпадением! — как уверил он себя позднее. Но, как выяснилось, это стало не последним совпадением...

Два последовавших, впрочем, чересчур роковыми и кровавыми не показались. Просто Кравцов описал два события, достаточно случайных, — которые и произошли спустя какое-то время. Мелочи. Но в сочетании с первым фактом — заставившие задуматься мелочи...

Хотелось с кем-то поделиться. Посоветоваться. Но с кем? Жена, рационалистка до мозга костей, вполне была способна натолкнуться на десяток идущих подряд невозможных совпадений — и легко объяснить каждое из них случайностью. Прочие материалисты-рационалисты тоже помочь не могли. К гражданам же, всерьез подвинутым на всевозможных парапсихологических теориях, Кравцов относился с легкой брезгливостью. Он сам использовал мистику и бесовщину в своих триллерах, — но как элемент игры, не принимая всерьез.

Единственным человеком, с которым Кравцов мог бы (и хотел) посоветоваться, был сибирский писатель Сотников. Дело в том, что в своих книгах этот известный фантаст тоже порой угадывал. В частности, описал смерть в авиакатастрофе знаменитого на всю страну политического деятеля, — за три года до реальной катастрофы и смерти.

Но ехать в далекий Иркутск не хотелось (да и как объяснить с порога такую цель приезда?), телефон отпадал по тем же причинам...

Проблема разрешилась легко. Сотников приехал сам. Не на время — совсем переехал в Питер. Так уж совпало... И к тому времени, когда его шапочное, в литературной тусовке завязавшееся знакомство с Кравцовым перешло в чуть более близкое, — у того возникла новая проблема.

...Сотников тоже оказался материалистом и скептиком. Объяснял все просто: совпадения. Да, выдернутые из миллионов исписанных страниц и миллионов произошедших событий, — ошарашивают. Но если сравнить с числом никак не сбывшихся строк... Хотя допускал: талантливые писатели могут лучше прочих граждан чувствовать тончайшие нюансы настоящего и гораздо удачнее — скорее всего, подсознательно — экстраполировать будущее. Неуверенное предположение Кравцова, что написанное слово может будущее творить, отмел с порога. И все-таки что-то он недоговаривал... Потому что Кравцов заметил: в последних книгах Сотникова практически перестали гибнуть главные герои. Да и вообще смертность среди персонажей уменьшилась, в сравнении с прежними романами. В разы уменьшилась. На порядки... Тогда он спросил о конкретном: что делать с очередным опусом? Застрял в нем, как топор в сучковатом полене. Разладилось что-то в голове... Вымучиваю страницы, выдавливаю... Да еще проблема обнаружилась — в детском лагере, послужившем прообразом для места действия, неприятность случилась: что-то обрушилось, кое-кто из детей пострадал... А у меня в финале там рушится и горит всё... И гибнут дети. Стоит ли дописывать? Материалист и скептик Сотников был краток: лучше отложи. У меня тоже много... отложенного. Опять Кравцову показалось — что-то осталось недосказанным.

Он отложил. И в тот же вечер взялся за другой роман. Тут же выяснилось — писательская машинка у него в голове вовсе не разладилась. Строки, абзацы, страницы шли легко — единственным ограничением стала собственная скорость печатания... Работал, как учил в свое время Мэтр, — до упора, до упаду... Выходило почти по авторскому листу в сутки... Кравцов радовался. Дурак...

Главным персонажем стала женщина. Вернее, беспощадно-красивое НЕЧТО, принявшее женский облик. Женщина-Воин, Ночная Лучница, посланная побеждать, — любой ценой. Не знающая жалости к себе и другим. И в финале платящая жизнью за шанс победить... Погибающая.

Она поначалу виделась Кравцову похожей на Ларису... Так, как бывает похожа младшая сестра или давняя фотография. Кравцов видел ее четко и ясно, в малейших деталях... Но постепенно облик героини менялся — и перед мысленным взором вставало другое лицо, другая фигура, другая пластика движений — хотя большое сходство с Ларисой оставалось.

Он отстучал объемистый роман запоем, за двадцать дней. Ночная Лучница погибла, так и не победив... Через три дня погибла Лариса.

С тех пор писатель Кравцов написал — выдавил, вымучил — две или три страницы. Не от тоски, не от грусти потери, — наоборот, считал работу лучшим лекарством от безнадеги. Очень хотел писать — и не мог. Не видел того, о чем собирался поведать миру. Перед внутренним взором стояла искореженная “нива”, как кровавые мальчики Бориса Годунова...

Писать по-другому — не видя — он не умел.

Теперь он стоял перед собственным персонажем. Смотрел на лицо, которое представлял до мельчайших черточек в те странные и шальные три недели. И хотел крикнуть:

ТЕБЯ НЕТ! НЕТ!! НЕТ!!!

Не крикнул.

Наверное, в душе его уживались две ипостаси — мистик и скептик, иначе не смог бы Кравцов на полном серьёзе и даже вполне правдоподобно описывать похождения восставших мертвецов и оборотней. И, пожалуй, скептик был все же главнее. Сейчас он отодвинул коллегу в сторону и призвал, по примеру Сотникова, на помощь материализм, рационализм, и парочку других “-измов”, — помогло, и достаточно быстро. Рассуждал скептик примерно так:

Можно, конечно, предположить, что перед нами стоит плод авторской фантазии, неизвестно как материализовавшийся... Можно. Но почему бы, в порядке бреда, не допустить другую версию: Кравцов просто видел девушку когда-то раньше. Видел не мысленным писательским взором — обычно, глазами. Запомнившийся образ отложился где-то в дальнем-дальнем уголке — будто и нет его. А в нужный момент — когда Кравцов пускал в ход все ресурсы и неприкосновенные запасы мозга, проводя по двадцать часов в сутки над клавиатурой, — этот образ пошел в дело.

Браво, товарищ писатель. Делаете успехи. Сотников может вами гордиться.

Этот внутренний монолог промелькнул у него быстро, за считанные секунды, — к тому времени, когда наваждение ослабело, девушка успела сказать совсем немного. Кравцов начал слышать ее на полуслове, словно забывчивый звукорежиссер в студии хлопнул себя по лбу и торопливо включил микрофон, стоящий перед диктором.

— ...подарил по двадцать экземпляров здешней библиотеке. Так что вы теперь в Спасовке писатель многим известный.

Это она про Пашу, догадался Кравцов. Ну спасибо старому дружку, удружил, — появилась его стараниями первая поклонница. Похоже, нездешняя, — иначе сказала бы “нашей библиотеке”... Но общение с ней всё равно что-то не вдохновляет — слишком уж похожа на Ларису, и на ту, другую...

Он натянуто улыбнулся, ничего не ответив. Девушку его молчание не смутило.

— Скажите пожалуйста, — сказала она, — у вас в “Битве Зверя” Заруцкий, он же Азраэль, — ангел Света или все-таки Тьмы? Там в конце можно понять и так, и этак...

— Так оно и задумано, — снова улыбнулся Кравцов, уже вполне искренне. И стал объяснять: что и как у него задумано...

Чего бы ни хотела девушка от Кравцова, подход она выбрала безошибочный. Хочешь свести более близкое знакомство с ребенком — спроси о его любимой игрушке. С женщиной — спроси о ее ребенке. Писателя, особенно начинающего или вконец исписавшегося, надежнее всего спрашивать о его книгах.

Короче говоря, вскоре обнаружилось, что Кравцов идет рядом с девушкой — но отнюдь не к магазину, а в противоположную сторону — по дорожке, ведущей к Спасовской церкви. И с большим жаром продолжает начатые объяснения...

Потом разговор перешел — Кравцова удивило, с какой легкостью и плавностью — на более общие литературные темы. С ней вообще все получалось на удивление легко — не с литературой, с девушкой... С литературой у Кравцова в последнее время отношения складывались непростые.

Когда сквозь зелень лиственниц показалось желтое здание церкви, Кравцов понял: пора знакомиться. Знать, судьба такая. Спорить с судьбой он давно отучился.

— Не стоит говорить мне “вы”, — сказала девушка, как будто прочитав его мысли. — Меня зовут Аделина, только не надо называть меня Линой, не люблю это имя. Лучше просто Ада.

В этот момент та часть натуры Кравцова, что искала связи и закономерности в любых случайностях, если было их больше одной, — эта его часть просто-таки остолбенела и застыла на месте. Имя девушки почти полностью совпадало с именем той, рожденной его писательской фантазией... Второе “я” — Кравцов-скептик — толкнул незримого коллегу локтем в бок: что, мол, челюсть-то отвесил? Если ты ее уже видел — и забыл, то с тем же успехом мог услышать ее имя, достаточно редкое, — и тоже забыть. А потом использовал в романе. Только и всего.