Виктор Точинов – Тварь. Графские развалины (страница 11)

Он глянул на часы — половина третьего. Спать расхотелось совершенно. Он прошел в дальнюю комнату, присел на край “траходрома”, закурил. И подумал, что если вдруг подобные — до жути похожие на действительность — сны будут здесь повторяться, то семь тысяч при почти полном отсутствии обязанностей не покажутся таким уж подарком... И реальных выходов останется два. Либо выпивать на сон грядущий бутылку водки, страхуясь от сновидений. Либо спать днем — где-то в ином месте. А ночью сторожить, бодрствуя. От скуки можно будет чем-нибудь заняться. Пойти полюбоваться луной на графских развалинах, например. Только стоит надеть на голову строительную каску, памятуя о печальной судьбе Вали Пинегина.

Остановитесь, товарищ писатель, — оборвал он сам себя. Уймите писательское воображение. Хватит выстраивать сюжет для нового триллера из случайного сна и никак с ним не связанной текучки среди сторожей...

Боль в отбитом правом кулаке помаленьку слабела, и Кравцов почувствовал то, что она, боль, раньше не позволяла заметить — что и с левой кистью не совсем всё в порядке. Он взглянул на ладонь.

На мякоти виднелась дуга из красных вмятинок.

След его зубов.

Уснуть он смог лишь засветло. И проспал почти до полудня — без каких-либо сновидений.

Разбудило пиликанье мобильника. Звонила Танюшка.

— Папка, привет! Ну как ты там на новом месте?

— Нормально, — ответил Кравцов заспанным голосом. Не рассказывать же дочери о ночном кошмаре, в самом деле.

Танюшка тараторила дальше, похоже, не услышав его ответ:

— Слушай, папка, у меня к тебе дело на миллион рублей!

— Куда подойти за деньгами? — спросил Кравцов, окончательно проснувшись.

— У-у-у... — После секундного раздумья дочь не стала реагировать на шутку. — В общем, мне нужна сказка.

— Название и автора помнишь? Или народная?

— Да нет же! Мне надо написать сказку! Последнее задание по литературе перед каникулами. Поможешь?

— Так помочь или написать за тебя?

— Ну папусик... Ты же все понимаешь... У меня экзамены на носу, а тебе это — раз плюнуть. Ты ведь у нас писатель...

В голосе ее определенно появились льстивые нотки. Раз плюнуть... Недавно, действительно, так и было. Ладно, уж на уровне пятого класса писатель Кравцов даже в нынешнем своем состоянии что-нибудь из себя вымучит.

— На какую тему? — спросил он.

— Сказка о предмете. О любом. Какой первым на глаза попадется. Но чур небольшую — на пару страниц. А то ж я тебя знаю — войдешь во вкус, да как размахнешься...

— Послезавтра я буду в городе. Если успею сочинить — занесу. Устраивает?

— Вполне. Папусик, ты прелесть! Ну всё, я побежала, большая перемена заканчивается. Чао!

В трубке запищали короткие гудки.

Он встал, оделся, широко раздернул занавески. Окно выходило прямо на графские развалины. Провалы окон словно смотрели заинтересованно: что за новый человечек появился и копошится тут? Причем напоминало это взгляд не глаз, но пустых глазниц черепа. В принципе, дворец и был сейчас скелетом — с которого содрали плоть безжалостные люди. Кравцову стало неуютно — и он задернул занавески. Неприятное все-таки здание. Хотя в детстве вроде так не казалось...

Если предположить, думал Кравцов, что у зданий, особенно у старинных, есть какое-то подобие души — некий совокупный отпечаток мыслей и чувств строителей и обитателей, то у этого разбитого и изувеченного дворца душа маньяка-убийцы.

Редкий год он не мстил изуродовавшим его людям, не разбирая правого и виноватого. В основном гибла молодежь — спасовские подростки и молодые парни; так уж они устроены, что бурно растущий организм требует адреналина, толкая, особенно на глазах у сверстников, на самые рискованные подвиги, порой просто глупые, порой даже криминальные...

А залезть, невзирая на все запрещающие таблички, по отвесной стене, цепляясь за неглубокие выбоины и едва заметные выступы, да еще намалевать краской, крупными буквами в самом недоступном месте, свое имя (кто постарше — писали имена любимых девушек) — это был поступок, позволяющий долго ходить с высоко поднятой головой. Если, конечно, все заканчивалось благополучно.

Чаще всего такие шалости сходили с рук, но порой торчащий из стены обломок перекрытия на неоднократно пройденном маршруте вдруг обрушивался под ногой очередного скалолаза... И мало кто из неудачников отделывался легкими травмами от падения на груды битого кирпича.

Иные из этих трагедий были очень странными.

Например, на памяти Кравцова погиб парень — не из их компании, лет на пять старше. Сорвался на глазах у сверстников, пытаясь освоить новый маршрут — на доступных участках стен чистых мест для автографов почти не осталось. Упал, ударился затылком, умер через полчаса, не приходя в сознание.

Немедленно начались строгие беседы с пацанами, требования клятв не приближаться к проклятым развалинам, очередные обещания обнести наконец забором зловещее место (бетонная ограда тогда еще не стояла). Участковый несколько месяцев, проходя мимо, заглядывал к руинам и гонял даже ребятню, мирно игравшую поодаль от дворца...

Но ровно через год, день в день, младшего брата погибшего (было их два сына-погодка у матери-одиночки) нашли случайно на том же месте — полез на ту самую стену, в одиночку, без свидетелей... А ведь до того целый год и близко к развалинам не подходил, даже разговаривать о них не хотел. Младшего до больницы довезти успели, там он ночью и умер...

Изредка жертвами становились игравшие внизу, среди разбитых стен, ребятишки, и приезжие любители полазать в развалинах. Дворец различия между своими и чужими не делал, потемневшие кирпичи падали сверху непредсказуемо, но регулярно.

Вот и в этом году пострадал незнакомый Кравцову Валентин Пинегин. Точно ли незнакомый? Среди спасовских жителей такая фамилия не припоминалась, но было чувство, что где-то и когда-то Кравцов ее уже слышал...

...Поздний завтрак совсем истощил скудный запас продуктов. Собираясь сюда, перегружать себя провиантом Кравцов не стал, рассудив, что прошли времена, когда в единственном на всю Спасовку сельмаге имелись в продаже лишь два сорта крупы, да возвышались затейливыми пирамидами баночки с салатом из морской капусты — а рекламный плакатик повествовал о великой ее пользе.

Предстоял визит в магазин. Кравцов собрался, взял деньги, запер дверь, не забыв включить сигнализацию. Спустился с лесенки-крылечка — и на этом его путешествие застопорилось.

Потому что неподалеку стояла девушка в белом платье. И судя по всему, ждала именно его.

Наверное, поклонница, подумал Кравцов скептически. Простояла, бедная, всё утро, ожидая своего кумира. А тот позорно продрых до полудня. Ой, как стыдно...

На самом-то деле на улицах его, конечно, не узнавали, и автографов не спрашивали, — обе книги вышли без портрета автора. Давней, из юных лет, знакомой гостья тоже быть не могла, — слишком молода. Оставался один вариант — увидела Кравцова вчера во время его автопрогулки по Спасовке — и влюбилась с первого взгляда. И теперь мается и стесняется, не зная как подойти. Ну и Бог с ней, Кравцов облегчать ей задачу не собирался.

Равнодушно скользнув по девушке взглядом, он двинулся мимо.

И тут же выяснилось, что Кравцов ошибся в гостье. Робостью и стеснительностью та не страдала.

— Леонид Сергеевич! — позвала она уверенным голосом.

Он обернулся, посмотрел на нее внимательно.

Девушка была молода и красива — лет девятнадцать, много двадцать, золотистые волосы, синие глаза, точеная фигура...

Но Кравцову вовсе не от этого показалось вдруг, что из мира исчез весь воздух — абсолютно весь, до последней молекулы. И не от этого захотелось крикнуть ей: тебя нет! нет!!! сгинь! развейся! Он не крикнул ничего, бесполезно кричать в безвоздушном пространстве...

Девушка что-то говорила — губы беззвучно шевелились. Он попытался ответить — и ничего не получилось, но, наверное, девушка умела читать по губам, потому что добавила что-то еще — так же беззвучно. Затем она улыбнулась.

Кравцов понял, что сходит с ума. И обязательно сойдет, если только раньше не задохнется.

А еще он понял, что отнюдь не проснулся, когда в своем кошмаре ударил кулаком в окно погребенного под толщей воды вагончика. Всё последовавшее — и звонок Танюшки, и завтрак, и поход в магазин — было всего лишь сновидением.

Кошмар продолжался.

Впервые это случилось два года назад.

В своем первом опубликованном рассказе Кравцов изобразил реально существовавшего человека, к которому, так уж получилось, испытывал более чем неприязненные чувства. Фамилию не упоминал, ни настоящую, ни чуть измененную; внешность в подробностях тоже не описывал.

Просто в один из начальных моментов работы понял, что некий, до тех пор безликий, персонаж — не вызывающий симпатии и обреченный в финале погибнуть, — тот самый человек. И продолжил писать, уже зримо представляя знакомое лицо и фигуру, подставляя знакомые поведенческие реакции в рожденные своей фантазией повороты сюжета...

Персонаж, как планировалось, погиб. От удара ножом в горло — Кравцов предпочитал круто замешанные сюжеты. Рассказ долго валялся без дела, а потом его принял один «толстый» журнал — и напечатал в первом номере следующего года.

Номер еще готовился к печати, когда Кравцов, обзванивая и поздравляя в предновогодний вечер друзей и знакомых, услышал дошедшую до него с большим опозданием весть: человек, послуживший прототипом убитому в рассказе, умер. Умер в тридцать восемь лет. Умер от рака гортани.