Виктор Точинов – Резервная столица (страница 12)

Объяснять, в чем дело, находившийся за дверью вертухай не стал. Рявкнул:

— Встать! За лежание на койке до отбоя — сутки карцера! Бумагу с двери убрать немедленно!

"Кормуха" захлопнулась, выдав новую печальную трель и зажевав последние месяцы 1941 года.

Водянский тут же поднялся на ноги. В его возрасте и с его здоровьем карцер был категорически противопоказан.

Мальцев задумчиво смотрел на испорченный календарь. Можно выбрасывать, уцелела лишь та половина года, что близится к концу, а следующие шесть месяцев замяты и порваны. Символично…

Тщательно проработанный план ухода из ЦКБ тоже можно отправлять в утиль вслед за календарем. Был он пригоден для исполнения лишь в условиях того либерального режима, что только что приказал долго жить. Придется сочинять новый, но для начала предстоит понять расклады: какие строгости добавятся, какие прежние льготы канут.

Но до чего же не вовремя случилась проклятая война. Нет бы ей начаться дней на десять позже…

Войны и жизнь Мальцева сплелись в тугой узел, не развязать, не распутать… Он и на свет-то появился в самый разгар страшной и кровавой войны — как раз когда до России дошло известие о Цусимском разгроме. И рождение долгожданного второго сына (первенец Алеша был на десять лет старше) семья не стала праздновать широко и шумно, с приглашением родственников и вручением подарков, — вокруг царил глубокий траур.

Летом четырнадцатого он собирался в приготовительный класс гимназии. Немного волновался и очень гордился новенькой, с иголочки, гимназической формой: ремень с бляхой, фуражка с кокардой, сверкающие пуговицы… Совсем как военный мундир отца. Ну, почти совсем.

Занятия начинались четырнадцатого августа. И начались в срок. Но назначенный по сему поводу семейный праздник отменился — за две недели до того грянул императорский манифест о войне с германцами, и назавтра отец уехал. А вскоре проводили в армию и Алешу, недавнего выпускника Первого кадетского корпуса.

Та война прочертила в судьбе Мальцева глубокую борозду, четко разделила жизнь на "до" и "после".

"До" он помнил, но как-то странно. Не как реально происходившие с мальчиком Глебушкой события, а словно бы как яркий когда-то приснившийся сон. Ему до сих пор часто снилось детство. Сложно закрученных сюжетов те сны не имели — самые простые бытовые сценки. Он сидит в столовой — в их квартире на втором этаже дома Либиха на Моховой — и кушает только что испеченное кухаркой Дашей печенье с изюмом, еще горячее, безумно вкусное, и столовая залита ярким солнечным светом, вокруг родная, до боли знакомая обстановка, мир вокруг ощущается тихим, спокойным и добрым, — и кажется, что так будет всегда. Снилась их дача в Териоках — летний жаркий день, мачтовые сосны, пропитанный смолистым ароматом воздух, и он подкрадывается с марлевым сачком к завидному трофею, к присевшей на куст крупной бабочке-траурнице (а да того попадались лишь капустницы, белянки и крапивницы), подкрадывается и знает, что не оплошает, что трофей будет насажен на булавку и займет достойное место в коллекции… После таких снов Мальцев просыпался с тоскливым чувством невосполнимой утраты.

Война перечеркнула прежнюю жизнь. Нет, они с матерью жили на Моховой, как раньше, и даже на одно военное лето выехали в Териоки. Но жизнь стала иной. В ней поселилась тревога — постоянная, неизбывная. Она была в глазах матери, когда та утром открывала газету и первым делом смотрела военные сводки. Она была в голосе Вадика Скворцова — тот пришел в классы, произнес всего четыре слова: "Отца убили под Перемышлем" — и больше не говорил ничего. За весь день вообще ничего, оно и к лучшему, голос у Вадика стал страшный, мертвый, если вдруг научатся разговаривать покойники, то будут говорить именно так.

Господь хранил Алешу, он прошел германскую войну без единой царапины, хотя в тылу не отсиживался. И отца хранил тоже — тот был ранен, но легко, и вскоре вернулся на фронт.

Добила семью Мальцевых другая война, Гражданская.

Отец приехал вскоре после Октябрьского переворота и не был похож на себя: небритый (отец! небритый!), в солдатской шинели со споротыми погонами, в стоптанных сапогах. Поговорил с матерью и Глебом (сын впервые участвовал в разговоре как равный, как взрослый), сказал, что уезжает на Дон, к Каледину, а Алексей уже там. Добавил, что большевики долго не удержат власть над разваливающейся страной, месяца через три-четыре смуте придет конец. Глебу шел тринадцатый год, и он сказал, что тоже поедет на Дон — будет барабанщиком, горнистом, вестовым при штабе, кем угодно, найдется и ему дело по силам. А кто останется с матерью? — спросил отец, и вопрос был закрыт. Утром отец ушел, Глеб больше никогда его не видел, и брата тоже.

Мать умерла год спустя. От тифа, в Екатеринославле — они бежали из голодающего Петрограда, пытались пробраться на юг, разыскать отца и Алексея… Не сумели.

Сын генерал-майора Мальцева пополнил армию беспризорников. Скитался по стране, бедствовал, питался тем, что удавалось украсть или выклянчить. Дважды попадал в колонии для безнадзорных, но оба раза сбежал. Взрослел, из мальчишки превратился в юношу, — и казалось, что дальнейшая судьба предопределена. Незавидная судьба, уголовная: стать гоп-стопщиком, а то и мокрушником. В стране набирал обороты НЭП, вновь появились богатые люди, не скрывавшие своего богатства, — и их деньги манили детей улицы, волчат, превратившихся в молодых волков. Карьеры налетчиков, "бомбящих" нэпманов и тут же спускавших добычу в шальных кутежах, долгими не бывали, заканчивались одинаково: или пулей, полученной в облаве, или судом, приговором, — и опять-таки пулей. Это никого не смущало: хоть день, да наш. Ленька Пантелеев был кумиром и примером для подражания.

Мальцев был азартен, охотно рисковал, и имелись у него приятели, такие же лихие сорвиголовы, и дело шло к тому, что сложится новая дерзкая шайка, и громко заявит о себе, и жизнь у ее участников будет яркая, но недолгая.

Все изменила встреча с Графом.

Граф тоже был уголовником, но совсем другого пошиба — уголовником-аристократом старой варшавской школы, и расплодившуюся гопоту, считавшую, что наган решает любые проблемы, презирал. Он был "шнифером", специалистом по вскрытию сейфов высочайшего класса, — и, отправляясь на дело, принципиально не брал с собой оружие, любое, даже нож.

Их знакомство длилось прочти семь лет, до смерти Графа, — тот был уже стар и, как позже понял Мальцев, не хотел умирать, не передав кому-нибудь секреты ремесла.

Учеником Мальцев оказался талантливым.

Вечером состоялся обыск. И совсем не такой формальный, какие случались порой в "шарашке". Самый дотошный "шмон", с личным досмотром, с изъятием всего запрещенного, набралось такого немало, до сих пор начальство сквозь пальцы взирало на вещи, делавшие жизнь заключенных чуть более уютной.

— Вы все еще считаете, Глеб Васильевич, что амнистия возможна? — спросил Водянский с долей ехидства, печально озирая их жилище, которое никто теперь не принял бы за номер провинциальной гостиницы.

Вопрос был риторический, Мальцев не стал отвечать. Он теперь гораздо серьезнее воспринимал слова Водянского о возможном расстреле. И о том, что Минск слишком близок к границе. Если все сложится по худшему сценарию, то нет времени разрабатывать и шлифовать планы побега. Надо уходить при любой подвернувшейся возможности, на авось… А там уж как судьба рассудит. В свою судьбу Мальцев верил.

ЭПИЗОД 4. Школа без вывески

Школа ГУГБ отдельного здания не имела. Квартировала в техникуме швейной промышленности, занимая там один из этажей, имевший отдельный вход с улицы. Никакой вывески над дверью, но любой посторонний, шагнувший в ту дверь, немедленно упирался в стол дежурного, и тот вежливо спрашивал: вы куда и к кому? — а затем столь же вежливо объяснял, что надо выйти на улицу, пройти налево — там вход в техникум. Для дезинформации среди учащихся, постигавших тонкости швейного дела, был распущен слух, что в их здании квартируют курсы Наркомфина, готовящие бухгалтеров-ревизоров.

О начале войны Ксюша узнала накануне, в субботу. Удивительно, но факт. Или не удивительно, учитывая, где она училась. Вернее, учеба уже закончилась. В субботу Эйдеман ознакомил ее с приказом наркома, лист был аккуратно прикрыт двумя полосками бумаги, так что Ксюша могла видеть лишь строчки о присвоении ей звания сержанта госбезопасности, а кто еще какие звания получил, осталось неизвестным. Ознакомил, поздравил, вручил удостоверение и петлицы с двумя "кубарями" каждая. Вообще-то и военнослужащие, и сотрудники госбезопасности при производстве в новое звание должны были сами покупать в военторге соответствующие знаки различия. Но здесь случай особый, визит Ксюши в военторг за такой покупкой исключался по определению.

Любуясь новенькими петлицами, она подумала, что скоро они с Яшей окажутся в одном звании — сержант госбезопасности приравнивается в советской системе званий к армейскому лейтенанту, и на петлицах те же два квадратика.

Впрочем, долго любоваться петлицами не пришлось. Эйдеман забрал обратно, равно как и удостоверение. Пускай, дескать, полежат до поры у него в сейфе. И форму курсанта госбезопасности тоже придется сдать (хранилась она здесь, в школе, без права выхода в форме в город).