Виктор Тельпугов – С кем ты и ради кого (страница 57)

— Подъемом. Минут через шестьдесят танкисты поднимутся. Нам как шефам с четверть часика добавит командир, не больше. Давай ночевать!

Над уставшим ртом летчика снова запульсировал причудливый травяной усик. Сергей видел его — то ясно, совершенно отчетливо, то еле различая сквозь слипающиеся ресницы.

Вспоминая потом эту ночь, Слободкин не мог понять, заснул он все-таки под утро или не заснул? Видел сон или полудрема кружила над его головой? Как сказал бы старшина Брага, спал «короткими перебежками». Всякий солдат знает, что это такое. Перед тобой — поле, расчерченное на квадраты. Их бесчисленное множество. Но, поднимаясь в одном из них для броска, ты успеваешь увидеть все — и трассирующую летящую навстречу тебе пулю, и ребят, поднявшихся вместе с тобой, и тот квадрат, в котором ты через несколько прыжков должен распластаться, чтобы опять и опять рваться вперед. Но сначала перед каждым новым рывком тебе отпущено несколько мгновений, которым нет названия, но без которых ты больше не солдат. Никто никогда не считал, сколько точно секунд это длится, ни одним уставом не отмерено, но солдат на то и солдат, чтобы успеть набраться новых сил в любой обстановке, в любых условиях, на любом, самом кратком привале. И даже сон посмотреть. Хотя бы одним глазом. А у солдата какой сон? Известное дело: про дом, про своих. И еще про службу. Да, да, среди самых коротких секунд забытья и ей непременно отведено место. А как же? Служба есть служба.

Какой же сон видел Слободкин? И видел ли вообще?.. Шагая вдоль давно проснувшихся танков и копошившихся вокруг них людей, он пробовал восстановить в памяти подробности предутренних «шестидесяти минут».

Не то во сне, не то наяву пригрезилась сегодня мама. Читал письмо, написанное ее рукой. Все будто бы по-прежнему хорошо у нее, все в полном порядке, только как бы она ни старалась, — из каждой строки сочится тоска и холодная капля, как слеза по щеке, ползет и ползет по стенке холодного чайника…

Явилась к нему из своей неизвестности Ина. В солдатском ватнике, в сапогах, в ушанке. Идет по весенней земле, тоже вдоль выстроившихся танков, только еще более мощных, каких он, Слободкин, даже не видел, а на руках у нее варежки. Такие же, как те, что привез он подшефным с завода. Шерстяные, крупной вязки, значит, воевать ей еще долго — вместе со всеми. Подошла к нему, сняла варежку, протянула руку, обожгла до боли знакомым и уже незнакомым теплом — будто поздоровалась и простилась одновременно. И исчезла. Скрылась в сутолоке машин и людей, в тяжелом громе гусениц и моторов. Попробовал побежать, настигнуть — все напрасно. Только кусочек тепла на ладони остался от этого прикосновения. А навстречу — ребята из десанта. В таких же ушанках и ватниках. В таких же варежках. «Привет, Слобода! Воротился? Наконец-то! Ну, давай топай за нами…» И эти исчезли. Ничего не осталось от удивительного видения.

…Слободкин шагал от танка к танку, от одной группы танкистов к другой. С одними покурит, с другими словцом перебросится, на третьих просто посмотрит — какие они все ладные, крепкие, какие статные в своих доспехах! Так бы и не расставался с ними. Но, откуда ни возьмись, появился летчик, красноречиво поднял рукав комбинезона над часами. Слободкин давно уже заметил, что летчики самый беспокойный народ. Позже всех ложатся, раньше всех встают и вечно, вечно торопятся. В бригаде, бывало, во время прыжков вместе с рассветом на аэродром прикатишь — летчики уже на местах, все до единого. И еще подшучивают над парашютистами: «Опять до трех часов утра храпака задавали, а ходят, как сонные мухи!» Вот и этот:

— Отоспался? Выходи строиться!

— Неужто пора? — Слободкин глянул на свои часы. — Четверть шестого только!

— Вот именно — шестого! Проспали все на свете! Скажи еще спасибо, что день нынче ненастный.

Слободкин не понял, кого и за что надо благодарить в связи с тем, что погода испортилась. Послушно поплелся за летчиком, внимательно посматривавшим на низкое серое небо.

С одного из танков к ним спрыгнул вчерашний командир:

— До дому?

— До хаты, — ответил летчик.

— На кого ж вы нас покидаете?

— Вас тут вон сколько, гвардейцев. Один к одному орлы! — летчик засмеялся.

— А ты что молчишь? — обратился к Слободкину командир. — Не жалко покидать такое войско? Говори, только честно, не жалко?

Слободкин поглядел на командира, потом на летчика.

— Вы у меня кадры не сманивайте, — запротестовал летчик, — мне за него там секир башка сделают. Я старший.

— Старший тут я, — командир потрогал свои нашивки. — Но дело не в званиях. Будь я и рядовым из рядовых, все равно и под присягой сказал бы одно: неохота Сергею лететь обратно. По глазам вижу, неохота!

— Вы психолог, товарищ командир, — неохота, — усмехнулся летчик.

— Он сам за себя ответит, не мешайте.

— Конечно, всяк за себя, — согласился летчик.

— Мы с ним тезки, — объяснил Слободкин.

— А, вот оно что! Ну, тогда оставайтесь оба, у нас тут житуха вон какая — шефы ездят, подарки возят…

— Кто ж возить будет, если все шефы на фронт уйдут? — спросил летчик.

— Ну, смотрите, мое дело пригласить, я хозяин.

— А наше — вовремя по домам: мы гости.

Они поговорили так еще несколько минут — полушутя, полусерьезно. Им в самом деле не хотелось расставаться.

— А то давай, — еще раз обратился к Слободкину командир. — Для начала пристроим тебя в мастерскую: главным по заклепкам.

— Заклепками он вот как сыт, — ответил за Слободкина летчик. — Ему надо лететь.

— Ну, летите, летите, хлопцы. Только погода нынче нелетная.

— Нам как раз такая в саму пору.

— Ну что ж, по коням так по коням! Жаль, проводить мне вас некогда. Не взыщите.

— Сами дорогу найдем.

Слободкин и летчик пожали руку командиру, еще двум-трем танкистам, оказавшимся поблизости, и, не оборачиваясь, зашагали через поле по вчерашнему тракторному следу, ведущему к самолету.

Они шли, спотыкаясь о выдавленные гусеницами квадраты земли, и Слободкин поймал себя на мысли о том, до чего все-таки схожи они между собой — следы трактора и следы танка. Неотличимы просто! Раньше он еще видел какую-то разницу, а сегодня засомневался. Нагнулся на ходу, поднял кусок спрессованной траками земли, внимательно осмотрел ее со всех сторон, недоуменно пожал плечами.

— Ты чего? — удивился летчик.

— Мы не сбились с азимута?

— Парашютист, я тебя не узнаю! Уж кто-кто, а ваш брат должен на местности ориентироваться без осечки.

— В местности-то я разбираюсь — в следах запутался. Трактор от танка отличать разучился.

— Ах вот оно что! Неудивительно: и трактора и танки стоят на одной основе. Разницы никакой. На нашем заводе один парень целый стих написал об этом. Меня после тех виршей еще больше на фронт потянуло. — Летчик посмотрел на часы и, покачав головой, прибавил шагу. Слободкин, не отставая от него, продолжал всматриваться в отпечатки тракторных гусениц на земле.

Возле самолета шефов ждали несколько человек в форме танкистов. Они, оказывается, провели тут остаток вчерашнего дня и целую ночь — охраняли и маскировали «уточку», срывали бугры на «взлетной полосе», а утром прогрели мотор и долили бак.

Лица у танкистов были уставшие, серые. Один из них, маленький, верткий, подошел к летчику, сказал что-то относительно зажигания. Слободкин не понял, вернее, не расслышал, что именно, но голос показался ему удивительно знакомым. Уж не тот ли, что вчера высказался насчет тыла? Кажется, он. По голосу явно он, но не спрашивать же его, в самом деле. Крутится возле летчика, что-то советует — не поймешь, не то извиняется за давешнее, не то действительно помочь хочет. Ничего вроде парень. И технику, видно, знает, вон как дирижирует остроносой масленкой, вон как бегает вокруг «уточки» — летчик едва поспевает за ним.

Когда танкист взялся за винт, Слободкин подивился силе и ловкости тщедушного на вид человека. То ли оттого, что двигатель был прогрет заранее, то ли оттого, что рука у танкиста была легкая, «уточка» завелась мгновенно, намного быстрее, чем Слободкину хотелось бы. Думал поговорить еще несколько минут, но мотор заревел так пронзительно, что и собственного голоса не услышишь.

А тут еще летчик властно замахал рукой из кабины давая понять, что медлить с отлетом больше нельзя.

Расправив лямки парашюта, неловко перехватившие кавалерийскую шинель, Слободкин забрался на свое место.

— До скорой! — прокричал он танкистам, но слова его швырнуло куда-то назад, к хвостовому оперению.

Сергей посмотрел вокруг и увидел вдалеке танки, выбравшиеся из оврага и растянувшиеся в степи. Самолет уже бежал по земле, резко подпрыгивая на ее неровностях, и невозможно было разглядеть, движутся танки или стоят, — глаз только выхватывал из серого пространства их приплюснутые коробочки с устремленными вперед стволами пушек. Но вот крылья самолета туго и мягко оперлись на воздух, и видно стало лучше, хотя небо еще больше посуровело. Танки стояли на месте, но построение было боевое, походное. И синий, едва различимый дымок вился над стальной колонной. «Значит, верно сказал командир, еще день — и не застало бы их наше курево. Хорошие ребята. Жалко, что не остался с ними. Ведь как звал командир, как звал!»

Слободкин думал так, а сам приподнимался в кабине, напряженно всматриваясь во все шире разбегающиеся дали. Ветер норовил сорвать пилотку, захлестнуть глаза, посадить обратно, не Сергей все вытягивался, встал почти в полный рост. Вот уже летчик заметил, удивленно смотрит в зеркальце. Впрочем, нет, не удивленно, — озорная улыбка сверкает через защитные очки. Догадался, наверно, что он вот-вот готов сигануть, что в последнюю минуту взвыла, не выдержала фронтовая душа. Догадался, ясно, но вида не показывает, хотя крутит, крутит второй вираж, чтоб в случае чего Слободкину удобнее было отделиться. Вот земля уже чуть ли не поменялась местом с небом. И высоту набрал, нужную для прыжка, опытный летчик, все понимает. А главное, сознательный, может войти в положение. «Ну что ж, спасибо тебе, тезка! Только я ж тоже сознательным должен быть. Строганову слово дал, слышишь?» Ни черта он не слышит, но видит, конечно, все — одна рука Слободкина на пилотке, другая — уже на красном кольце парашюта.