Виктор Тельпугов – С кем ты и ради кого (страница 56)

— А махорку сейчас можно курить или к зиме приберечь?

Бойцы рассмеялись, командир ответил за Слободкина:

— Махорку можно! Согласен, товарищ шеф?

— Согласен! — весело сказал Сергей.

— Вольно. Закуривай!..

Давно так сладко не курил Слободкин. Он стоял, прислонившись к танковой броне, и какое-то могучее тепло разливалось по его телу. Может, это через чугунные плиты огонь мотора пробился? Провел рукой по шершавой поверхности — холодная. От солдатских цигарок? От них, скорей всего. Вон их сколько! Из рукавов тянет братва, чтоб соблюсти маскировку, но от этого лица все равно высвечиваются.

— Товарищ командир, еще вопрос.

— Прошу.

— Махорочка больно хороша. Какой сорт?

— Моршанская, — громко сказал Слободкин.

— Тоже, выходит, с намеком, — засмеялся командир. — Всем, кто на марше, дается, всем, кто идет в бой. Первый сорт махорочка!

— На заводе скажу, что пришлась по вкусу, — пообещал Слободкин.

— И по вкусу и по адресу, — уточнил командир. — Точно по адресу. Еще день — не застало бы нас твое курево. Завтра по коням. А без курева жизнь какая? Сам знаешь. Где воевал?

— В лесах и болотах. В парашютных войсках, одним словом. Потом госпиталь, потом завод…

— Понятно.

Слободкин стоял в кольце папиросных огоньков, которое становилось все плотнее. Ребята были молодые, по всему видно — еще не обстрелянные.

— Ну, как там у вас, в тылу? — раздался чей-то тонкий голосок из темноты.

Может быть, в этом вопросе и не было ничего особо обидного. Спросил человек и спросил. Без всякой задней мысли. Но Слободкина передернуло. «Не нюхал ни черта, кроме бомб, немца в глаза не видел, в начальном классе, можно сказать, не побыл, а уже — «как там у вас, в тылу?» Так и быть, промолчу для первого раза. Но любопытно бы все-таки взглянуть, у кого это язык повернулся? Да разве разглядишь в такой темнотище. Про Васю Попкова ему и всем им рассказать? Про Ткачева? Каганова? Про Скурихина-старика, который и на больничной койке все свой завод вспоминал? Про друга своего закадычного Зимовца, у которого ни сна, ни отдыха, ни выходных и только одна смена за другую «заходит»? Нет, не стоит, а то, чего доброго, действительно целая речь выйдет. Правильно, наверно, делают, что не берут меня в десант. Порастратил нервочки, порастрепал, завожусь с пол-оборота! Надо взять себя в руки. Скажу-ка я лучше спокойно, по-хорошему».

— Как у нас, говорите? Ничего, работаем.

«Ну вот, совсем другой разговор! Молодец, Слобода, в пузырек не полез. Достойно сказал. Что бы такое добавить? Ничего не надо, а то еще одна речь получится».

— Вопрос освещен? — Это уже командир спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, но явно имея в виду того, с тонким голоском.

— За подарки спасибо! — В тонком голоске неожиданно послышалась едва уловимая басовитая нотка, но это был именно тот голос, у Слободкина слух безошибочный, точный.

«Понял, что ерунду сморозил насчет тыла, теперь грех замаливает. Впрочем, какую же ерунду? Как ни вертись, ни крутись, — я завтра на все сто восемьдесят, а они-то действительно в самый огонь. И кому-то из них уже никогда не обновить шерстяных носков, не прочесть материнских писем, не сыскать свою Ину… А ведь какие ребята! Вот стоят возле, обжигают пальцы цигарками, а сами уже все, все до единого, там — в бою, и оттуда, из самого пекла, один из них спрашивает: «Ну, как там у вас, в тылу?»

Эта ночь была одной из самых беспокойных ночей Слободкина. Нет, немцы не налетели на расположение части. Только где-то вблизи или вдалеке — не поймешь — время от времени перекатывались тяжелые ядра взрывов. Танкисты отвели для почетных гостей какую-то чудом уцелевшую сараюшку, чуть ли не доверху набитую душистой соломой. Зарывайся поглубже и дрыхни, сколько душа попросит. И напарник оказался тишайшим: локтями бока не таранит, как Зимовец, а главное — не храпит. Час не храпит, два не храпит, скоро подъем уже, а он и в ус не дует. Впрочем, нет, дует все-таки. Слободкин высекает колесиком искру из зажигалки и видит — летчик лежит в соломе лицом вверх. Тонкая травника ритмично пульсирует возле его полуоткрытого рта, то припадая к самым губам, то танцуя над ними…

— Сергей, а Сергей!..

— Чего тебе?

— Чего ты сейчас больше всего хотел бы? А?

— Чтоб оставил меня в покое. А ты?

— Чтоб поговорил со мной.

— Я? О чем еще?

— О соломинке.

— Иди ты к лешему! Спи…

— Нет, правда. Ее скосили, когда войны еще не было. Понимаешь?

Летчик сердито переворачивается на бок, но спать уже больше не может.

— По дому, что ль, заскучал?

— И по дому тоже. Понюхай, как пахнет солома. С ума можно сойти от одною запаха! Понюхал?

— Понюхал.

— Ну, чем?

— Навозом.

— С тобой, как с человеком, а ты…

— Ну ладно, ладно, не злись. А ты как считаешь, чем?

— Утром. Ранним летним утром. Люди все еще спят, а ты идешь. По траве, по росе. В груди у тебя тепло прошлой ночи, на губах — холодок. А идти тебе долго-долго — всю жизнь! С этим теплом в груди, с этим холодком на губах…

Слободкин, увлеченный своей мечтой, умолк.

— Ты случайно не влюблен? Письма получаешь?

— От матери только.

— Искать пробовал?

— Всех на ноги поднял. Потерялся след: на войну ушла добровольцем.

— Ну, и что ты решил?

— Я давно уже на фронт прошусь. Не пускают. Сто рогаток понаставили: и здоровье не то, и «погоди, успеешь». Бред какой-то! Во мне силы знаешь уже сколько? А теперь особенно.

— Когда — теперь?

— Когда узнал, что она на фронте.

— Как зовут-то ее?

— Это значения не имеет. В принципе можешь меня понять?

— В принципе, в принципе… С завода тебе так просто не уйти, имей в виду. Кто-кто, а уж я-то точно знаю, пытался. Думал, комсомол заступится. Где там! Стена…

— А парторг?

— Пробовал. Душу твою, говорит, понять могу, сам солдат, но не время, не время, не время… Когда же, спрашиваю, время будет? Когда — войне конец?

Слободкин вздохнул, помолчал, потом тихо, еле слышно засмеялся.

— Ты чего? — удивился летчик.

— Так, ничего. Поговорили мы с тобой…

— О соломинке-то?

— Ага. О соломинке всего-навсего.

— Точно. А спать мы все-таки будем или не будем? Рассвет скоро. Смотри — травинку от травинки отличить уже можно.

Летчик поднял над собой шуршащий пучок соломы, поднес к лицу, понюхал.

— Ты прав, Слободкин, утром пахнет, а еще точнее знаешь чем?

— Ну?