Виктор Ступников – Родная земля (страница 5)

— Завтра, — фыркнула Глаша, — ты, милок, если послушаешь меня, никуда не поедешь. Смотрите.

Она кивнула в сторону окна. В такт ее словам ослепительная молния озарила все небо, и на мгновение мы увидели плотную, молочную стену, надвигающуюся на лес. Это был не обычный туман. Он был неестественно густым, непрозрачным и, казалось, поглощал сам свет. Вслед за молнией грянул гром, от которого задребезжали стекла.

Маша вздрогнула и притихла.

— И что в этом тумане? — поинтересовался я. Интересно же было, как здесь описывали появление оживших.

Глаша помолчала, прислушиваясь к завыванию ветра.

— Заблудшие, — тихо сказала она. — Говорят, те, кто на перевале пропал. В дождь, в грозу… они выходят на дорогу. Стоят. Молчат. Или стучат в стекло, просятся в машину, погреться. А если впустишь… — она обвела нас своим ясным, пронзительным взглядом. — Они укажут дорогу только в одну сторону. К себе.

Её история меня совершенно не впечатлила. Ещё капитан Немиров у себя на квартире судорожно показывал на карте зоны, где они появлялись.

В столовой повисло тяжелое молчание, нарушаемое только воем бури и треском поленьев в печи.

— Чушь собачья, — резко, почти зло пробурчал Иван, отодвигая тарелку. — Усталость и гроза. В голове у людей всякое повидается. Я спать.

Поведение водителя меня удивило. Он, повидавший столько магии Тёмных, вдруг отказывался верить в то, что даже здесь был их след? С другой стороны, это было объяснимо. Его психика защищалась.

Он грузно поднялся и, не глядя ни на кого, побрел наверх.

Глаша лишь вздохнула и покачала головой.

— Спокойной ночи, ваше сиятельство. Спокойной ночи, девица, — она ласково потрепала Машу по плечу и скрылась за своей занавеской.

Ночь была беспокойной. Дом стонал и скрипел под напором ветра. Я ворочался с боку на бок, прислушиваясь к звукам бури и к тишине в соседней комнате, где спала Маша. Мне то и дело чудились шаги на лестнице, тихий скрежет у двери, будто кто-то водил по ней пальцами. Я списывал это на разыгравшееся воображение.

Под утро гроза стихла, сменившись мертвой, гробовой тишиной. Я наконец провалился в короткий, тяжелый сон.

Меня разбудил резкий стук в дверь. В окно лился тусклый, больной свет. Я открыл. На пороге стоял Иван, одетый по-дорожному. Лицо его было серьезным и усталым.

— Выходите, ваше сиятельство, — коротко бросил он. — Посмотрите.

Я накинул куртку и вышел за ним. Он повел меня к окну нашего номера, которое выходило на дорогу.

Туман был тут.

Он лежал плотным, непроницаемым молочно-белым одеялом, поглотившим лес, поле, сарай с машиной и саму дорогу. Видимость была не больше метра. Воздух был влажным, холодным и неподвижным. В этой белизне не было ничего уютного или безобидного. Она давила, скрывала, таила в себе угрозу. В ней не было ни звука. Ни пения птиц, ни шороха листьев. Абсолютная, зловещая тишина.

— Она была права, ваше сиятельство, — хрипло сказал Иван. — Я за машиной сходил. К капоту… кто-то прикасался. Ладонью. Отпечаток на пыли и конденсате… четкий. А вокруг… ни единого следа.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не суеверный страх, а холодную, трезвую уверенность в опасности.

— Мы никуда сегодня не едем, — заявил я.

Я не мог так рисковать сестрой. Хотя бы потому, что при такой видимости мы легко могли оказаться в кювете. А ожившие меня не пугали. Ещё со вчерашнего рассказа Глаши я приготовился к нашей неизменной встречи с ними. Не зря же везде с собой брал свой кинжал.

Иван лишь молча кивнул.

Спускаясь в столовую за завтраком, мы увидели Глашу, которая ставила на наш стол горшок с кашей. Она молча взглянула на нас, потом на затянутое белой пеленой окно, и снова на нас. Никакого «я же говорила» в ее взгляде не было. Была лишь усталая грусть.

— Ничего, — сказала она. — Переживете. У меня щи всегда горячие есть. А туман этот… он всегда рассеивается. Рано или поздно.

Маша молча подошла к окну и приложила ладонь к холодному стеклу, глядя в слепую, белую муть.

Сестра стояла у окна, словно завороженная этой слепой, белой пеленой. Казалось, она не дышала, вся превратившись в слух, пытаясь уловить в гнетущей тишине хоть что-то.

— Маш? — тихо позвал я. Она вздрогнула и обернулась. На ее лице был не детский страх, а скорее жуткое любопытство.

— Они там? — прошептала она.

— Никого там нет, — ответил я, стараясь успокоить её, а не пугать правдой. — Просто туман. Плотный и густой. Бывает.

Глаша налила нам чаю в толстые, граненые стаканы.

— Бывает, — повторила она, но в ее устах это звучало не как утешение, а как подтверждение самых худших подозрений моей сестры. — Садитесь, кушайте. Пока на улице белым-бело, самое дело для горячей каши да думок тихих.

Мы ели почти молча. Иван уплетал кашу за обе щеки, смотря в одну точку — он явно мысленно уже перебирал узлы и агрегаты нашей машины, готовясь к ремонту, чтобы отогнать от себя мрачные мысли. Я же пытался прикинуть количество ходячих мертвецов за окном. Самое сложное было сейчас не в их количестве, а в нулевой видимости.

Внезапно Маша замерла с поднесенной ко рту ложкой.

— Слышите?

Мы все насторожились. Сначала ничего не было. Та же абсолютная, давящая тишина. А потом… до нас донесся слабый, едва уловимый звук. Словно кто-то медленно и ритмично стучал по стеклу или по дереву. Тук. Тук. Тук. Пауза. Снова тук. Тук. Тук.

Я рукой нащупал рукоять кинжала, готовый к бою. Иван резко встал, отодвинув табурет.

— Это с той стороны? Со стороны дороги? — пробормотал он, подходя к занавешенному окну. Глаша осталась сидеть, ее лицо стало каменным.

— Не подходи, — тихо сказала она. — Не смотри. Это они так… знакомятся.

Тук. Тук. Тук. Звук стал чуть отчетливее. Настойчивее.

Иван замер в двух шагах от окна, сжав кулаки.

— Может, ветка? — неуверенно предложил он.

— В такую погоду? — фыркнул я. — Воздух стоит столбом. Ни малейшего ветерка.

Иван все же сделал шаг и резко, будто делая над собой усилие, отдернул занавеску.

Маша невольно ахнула.

Туман вплотную подошел к окну. Он был настолько густым, что казалось, будто за стеклом не улица, а стена из ваты. И прямо на этой белой, неподвижной стене, на уровне человеческого роста, был расплывчатый, влажный отпечаток. Отпечаток ладони.

А чуть ниже, прямо напротив него, на подоконнике с внешней стороны, сидела большая черная птица. Ворона или грач. Она сидела неподвижно, как из чугуна отлитая, и ее черный, блестящий глаз смотрел прямо в комнату. Казалось, она не моргала. Именно она и стучала клювом по деревянной раме. Тук. Тук. Тук.

Мы замерли, глядя на эту сюрреалистичную картину. Птица вдруг перестала стучать, повернула голову, еще раз окинула нас своим бездонным взглядом и бесшумно вспорхнула, растворившись в белой мгле.

Отпечаток ладони на стекле медленно сползал вниз, оставляя за собой мокрый, расплывающийся след.

Глаша медленно поднялась и подошла к окну. Она не смотрела на улицу. Она смотрела на нас.

— Вот и познакомились, — глухо сказала она. — Теперь они знают, что вы здесь. До вечера дадут покой. А к ночи… будьте готовы. Они любят стучать. Особенно в двери. Особенно если знать, что за ней кто-то есть.

Она повернулась и пошла на кухню, бросив на прощание:

— Дрова надо подбросить. Сегодня ночь будет холодной.

Я посмотрел на бледное лицо Маши, на сжатые кулаки Ивана и призвал всех не поддаваться панике:

— Мы знаем, что это за твари. Мы их уже побеждали. Так что не стоит поддаваться панике. Но без меня никто никуда не выходит, — строго приказал я.

Иван кивнул, а Маша растерянно посмотрела на меня. Кажется, сестре не хотелось верить, что даже здесь, в далеке от нашей деревни, можно встретить все ту же нечисть.

День тянулся мучительно долго. Туман не собирался рассеиваться; он висел неподвижной, мертвой пеленой, за которой ничего не было видно. Мы сидели в столовой, пытаясь занять себя чем-то. Иван разбирал и чистил свой инструмент, я перечитывал потрепанную дорожную карту, хотя это не имело никакого смысла. Маша тихо сидела у печки, уставившись на огонь и пытаясь повторить его на своих пальцах. Несколько раз ей это даже удалось. Огонь вспыхивал и недолго выплясывал на кончиках её пальцев, после затухая.

Глаша периодически появлялась, чтобы подбросить дров или принести нам еды — соленых грибов, хлеба, чаю. Она была молчалива и сосредоточенна, как часовой на посту.

С наступлением сумерек туман за окном не потемнел. Он стал светиться зловещим фосфоресцирующим светом, словно поглощал последние крупицы дня и перерабатывал их в холодное, мертвенное сияние. Тишина за стенами стала еще гнетущее.

И вдруг ее нарушил звук.

Негромкий, влажный шорох. Словно кто-то тяжелый и неуклюжий волочил ногу по мокрой земле. Прямо под окнами.

Мы все замерли. Иван медленно поднялся, сжимая в руке тяжелый гаечный ключ. Я выхватил клинок из-за пояса.

Шорох повторился. Теперь к нему присоединился второй. И третий. Казалось, вокруг дома медленно и неуверенно движется несколько существ. Нас окружали — в этом не было сомнений. И, если ещё недавно, я думал отсидеться в доме, а на утро уехать, чтобы не нарушать местный покой, то теперь мне становилось понятно, что драки не избежать, а раз так, то стоило бить первым.