Виктор Степанов – Серп Земли. Баллада о вечном древе (страница 50)
И как это бывало уже не раз, он сам установил первый исходный рубеж воспоминаний и увидел себя в самолете, в слабо освещенном салоне: согнувшись под тяжестью парашютов, он начал неуклюже продвигаться к дверце, которая по сигналу синей лампочки должна была открыться над разверзшейся внизу пропастью. Они встали друг за другом в той очередности, в какой готовились прыгать: Делчо, Янко, Мирко, Велко и он, Василий. Четверо болгар патриотов, возвращавшихся из Советского Союза на родину для организации партизанского движения, и советский радист.
Двое из них — Янко и Мирко — прыгали с парашютом впервые в жизни. Впервые — и сразу с самолета, и ночью… Они только и знали, что надо сосчитать до четырех и дернуть за кольцо. Теперь-то Василий догадывался, какая сила поборола страх… Нет-нет, ни малейшего намека на страх, наоборот, под плотно стянутыми шлемами разгоряченные взгляды выдавали затаенную, смешанную с грустью радость встречи с родной землей. Вглядываясь в кромешную тьму за распахнувшейся дверцей, эти молодые парни, уже в небе ставшие партизанами, видели, наверное, каждую полянку в лесу, каждую речушку, каждый холмик и каждый овражек. Где-то внизу у каждого была мать, но сейчас их ждала, звала общая для всех мать — древняя Болгария, обессиленно томящаяся в собственном доме — обворованном, заслеженном, опутанном колючей проволокой. А на крыльце по-хозяйски расхаживал немецкий часовой. Конечно, можно было понять нетерпение парней, шагнувших к дверце.
И они начали падать в ревущую ветром темноту один за другим…
К Василию и сейчас вернулось ощущение бесконечности падения, ожидания невидимой, ринувшейся навстречу земли. Они благополучно приземлились и быстро, перемигиваясь фонариками, нашли друг друга. А вот мешки с продуктами и рация, выброшенные на специальных парашютах чуть раньше, угодили в озеро. Надо было уходить, и как можно быстрее, и, закопав парашюты, они заторопились в горы. Хорошо, что еще грела земля. Мягкий, в пряном разнотравье сентябрь боролся с осенью, не уступая текущим с отрогов гор холодам. Ночами они одолевали километров по двадцать, днем отлеживались, отсыпались. Скудные запасы еды были на исходе, до назначенного района оставалось еще далековато, и, невольно оказавшись во власти голода, они все чаще сворачивали то к одной, то к другой деревеньке, не решаясь пока себя обнаружить. Им и в голову не приходило, что они уже обнаружены полицией, что им наперехват, на единственную дорогу, с которой невозможно свернуть, брошено почти целое моторизованное подразделение гитлеровцев. Они узнали об этом спустя три дня, когда взобравшийся на могучий бук Велко быстрее пантеры спустился вниз и упавшим голосом сообщил:
— Нас ждут. Не меньше роты солдат…
И они решили принять бой…
Это сейчас, уже на отдалении от того, что процежено памятью, составлялась последовательная картина. Тогда же трудно было что-либо понять.
Они не успели даже окопаться, залегли за камнями на самой вершине горы, заняли круговую оборону. С вершины все было видно как на ладони.
В ядовито-зеленых мундирах гитлеровцы лезли нахально, как саранча. И поначалу Василий стрелял из автомата не целясь — в сплошную массу мундиров, сапог, касок… Делчо крикнул, чтобы экономили патроны. Сам он давно уже отвечал короткими очередями — выбирал наверняка. Первая атака захлебнулась, откатилась. Но и у них не обошлось без потерь — истекал кровью Янко, раненный в живот и в правую руку. Наспех перевязанный, он все же успевал отстреливаться левой рукой. Однако силы оставляли его. Багровым бинтом был повязан Делчо.
Когда внизу, под горой, ядовито-зеленая масса снова зашевелилась, готовясь к очередному броску, Делчо, как старший группы, отдал последний приказ: «Отходить!» Но не всем — приказ относился лишь к Мирко, Велко и Василию. Делчо оставался с Янко, чтобы прикрыть их отход.
— Мы не уйдем! — ответили трое. — Погибать так вместе. Нет, не уйдем.
— Я приказываю! — повторил Делчо, и нахмуренные, сведенные на бледном лице его брови стали еще чернее. — Не за этим вернулись в Болгарию, чтобы встать под пули вон тех. — И кивком забинтованной головы он показал вниз, на подступавшую волну гитлеровцев: — Вы должны пробиться к своим. За каждым из вас встанут сотни болгар партизан.
Они не имели права не подчиниться и, отползая в царапающие, хлещущие по глазам заросли, в спасительную их непролазность, еще долго прислушивались к эху выстрелов. Делчо и Янко вели бой, даря им не просто жизнь, а счастье продолжать борьбу.
Но беда шла за бедой.
В стычке с полицейским дозором ранило Мирко, его пришлось оставить в лесной сторожке на попечение дремучего, как нависший над ней дуб, лесника.
Уже метелицей завивало, завьюживало на отрогах, когда они пришли в назначенный пункт, в ту точку на карте, которую, как и всю карту, помнили все эти дни наизусть, последний раз взглянув на нее еще перед прыжком в самолете.
Их встретил Георгий, командир партизанского отряда. Распахнул полушубок, шагнул навстречу, обнял:
— Василий? Васил? Ну здравствуй, братушка!
Ни разу в жизни не видел Василий этого человека. Но что-то удивительно родное послышалось в его голосе, что-то знакомое угадывалось в улыбке и даже в самом жесте, приглашающем в землянку, к железной печурке, весело потрескивающей посредине. И пока раздевался, разувался и подставлял к пышущему огню то руки, то ноги, пока натягивал мягкие шерстяные носки, кем-то любезно протянутые, вспомнил, как однажды, еще мальчишкой, приехал в деревню к родственнице, кажется к одной из материнских сестер, и та, до этого в глаза не видевшая своего племянника, осыпала его ласками, не знала, куда посадить, чем накормить, и была до слез трогательна в этой своей суетливой родственной нежности, в доверчивости к совершенно незнакомому человеку.
Теперь-то Василий знал, кто подал ему в землянке нагретые над печуркой носки — Лиляна… Конечно, Лиляна.
Стоило про себя произнести сейчас это имя, как в темноте возникло чуть продолговатое лицо с высоким лбом, закрытым наискось черной до синевы прядью волос. А вот глаза он так и не разглядел, какого цвета у нее глаза, потому что в своей затаенной, необъяснимой глубине они казались то темными, то карими, то зеленоватыми. В тот раз, когда он увидел ее впервые, они отблескивали рубинчиками отбрасываемого на них пламени печурки. Но более всего в ее взгляде, когда он попробовал обратиться к ней по-болгарски, поразило любопытство и что-то веселое, ироническое.
Ничего не было, ничего… Но что же все-таки произошло, и почему он вдруг застеснялся тогда и своих босых ног, и вылезшей из-под ремня рубахи…
Лиляна совершенно не обратила на это внимания. Но и после — эта никогда не проходящая неловкость, скованность. Почему-то ему казалось, что между ним и Лиляной, когда они были вместе, даже на людях, происходил молчаливый, расшифровываемый только ими двоими — по взглядам, — невидимый и неслышимый другими разговор.
А зеленоватыми он увидел ее глаза, когда они с Лиляной вышли из землянки. Над ущельем стояли одна над другой высокие ели, похожие на часовых в зеленых шлемах с острыми шишаками. Лиляна тихо, так тихо, что ему почудилось, человеческим голосом зазвенел родник внизу, в ущелье, запела старинную болгарскую песню о калине и молодом гайдуке:
«И ты — гайдук, Васил!» — засмеялась Лиляна и посмотрела на него такими ясными и глубокими глазами, что в них он увидел и зеленые ели, и самого себя — в телогрейке, в шапке-ушанке, с которой упорно не хотел снимать звездочку… И — с бородой! Ну чем не гайдук?
Ничего не было, нет… Но ведь если честно, то больше всего для нее — очень хотелось, чтобы услышала Москву — собрал он из трех старых радиоламп и кое-каких деталей от разбитой немецкой рации приемник к Новому году.
Без четверти двенадцать все, кто был в землянке, не дыша, не двигаясь, склонились над фанерным ящичком, из которого сквозь поцарапывание и пересвист радиоволн начал пробиваться голос новогодней, немыслимо далекой столицы — сигналы редких ночных автомобилей, шуршание поземки по камням Красной площади… И вдруг по сердцу, отзываясь в нем, заставляя учащеннее забиться, ударил бронзовый, нежный и грозный перезвон курантов. На огромном расстоянии, которое простиралось от их спрятанной в диких нехоженых отрогах Балкан землянки до прикрытой новогодним снежком, как маскхалатом, Москвы, человеку невозможно было представить себя даже песчинкой, но в эти минуты, прислушиваясь, как к метроному истории, к медным переборам приведенных не снегом, нет, а сединой вечности часов, он мужал душой, становился великим и готовым принять смертный бой… Василий поднял от шкалы приемника глаза — на него не отрываясь смотрела Лиляна.
Глуховатый перестук алюминиевых кружек… В землянке пахло свежей хвоей и пряными травами хорошо высушенного сена.
И опять их взгляды встретились, и, заглянув в ее широко раскрытые, горячо устремленные на него глаза, Василий снова увидел себя, но не в старом ватнике, а в полных боевых доспехах на белом коне. Была весна, сады припорошило розово-белым душистым снежком. Он подъезжал к хате Лиляны ее женихом, нареченным, со сватами…