Виктор Степанов – Серп Земли. Баллада о вечном древе (страница 52)
Да-да, кажется, Лиляна говорила, что, может быть, здесь похоронен его дед. И Василий вспоминал какой-то далекий и смутный разговор, что кто-то в роду по материнской линии — то ли Семен, то ли Степан — погиб на какой-то неясной войне…
Только сейчас, осознав наконец, где он находится, Василий почувствовал, как вместе с холодным, исходящим от стен, от саркофага дыханием, ему передается звучащее в нем одноголосым мотивом смерти и вечности молчание. Да, в мавзолее действительно парил, метался от стены к стене и снова застывал, успокаивался, превращаясь в цемент сводов, камень полов, мрамор колонн, в резное дерево саркофага неслышный, но явственно ощущаемый гул. Не был ли то голос минувшего? И снова, теперь уже настороженным, суеверным взглядом, каким смотрят на тайну недвижного гроба, Василий заглянул внутрь саркофага и отыскал гладкий, закругленный камень чьего-то затылка со шрамом, как теперь он догадывался, от ятагана. Белый, с пустыми глазницами череп, принадлежавший какому-нибудь Ивану, Матвею или Степану, мерцал непостижимой тайной. И тайна эта скрывала не только имя и лицо человека, которого в его окаменелости, в том несправедливо малом, что от него осталось, невозможно было представить живым, с голубыми или карими глазами, быть может, даже с курчаво-рыжеватой бородкой, тайна скрывала нечто большее и непостижимое — человеческую судьбу. Чтобы хоть немного приблизиться к этой тайне, надо было воротиться отсюда по тысячеверстной тропе до России, по лугам, по лесам, по оврагам, по ячменному или пшеничному полю, по узенькой стежке к избе о два подслеповатых окошка, с подгнившей соломенной крышей набекрень, и остановиться у проржавленного насквозь, вогнанного в застреху серпа, до которого в то лето так и не дотронулась обожженная порохом солдатская рука.
«Странно, — подумал Василий, поеживаясь. — Ночевал-то, выходит, в братской могиле. — Своды подвала совсем просветлели и уже не казались такими зловещими, как ночью. — Они — моя родня, кем бы ни приходились, — размышлял, согреваясь от этой мысли, Василий. — И тот, со шрамом от ятагана, видать, не последним лез на редут».
В узкое оконце мавзолея втекал новый день 1942 года. Василий не знал, не мог даже предполагать, что снова окажется здесь…
На рассвете сентябрьского утра 1944 года, выглянув из краснозвездной башни танка, он увидит вдали облитые розовым солнцем крыши Плевена. По знакомым улицам, не успевая ловить букеты, он на полной скорости рванется к мавзолею, держа рули на купол, который возвышался как шлем богатыря. Торопливо, словно по ступеням родного дома, спустится он по крутой лестнице в подземелье и с замирающим сердцем подойдет к саркофагу.
За той же чуть отдернутой занавеской он снова увидит нечто круглое, белое, что уже можно считать вечным камнем со шрамом от вражеского ятагана. Преклонив колено, он постоит здесь минуту-другую, и невыразимое чувство шевельнется в его душе.
Потом он поднимется наверх и в ливне солнца увидит Велко. Да, это Велко шагнет к нему навстречу, перепоясанный пулеметными лентами, все такой же по-мальчишески стройный, но совсем-совсем уже седой. С завистью и уважением будет он похлопывать по броневым бокам танка — вот такой бы тогда им там, в отряде.
— А где же Лиляна? — спросит Василий, напрасно вглядываясь в цветастый, кружащийся каруселью, смеющийся девичий хоровод.
— Да жива твоя Лиляна, жива-здорова! — засмеется Велко. — Садись на танк и мчись к ней в Брестовцы во весь опор, ждет не дождется дивчина юнака с красной звездой на челе. Ведь давно уже снят партизанский запрет на любовь.
Знает Василий, сказка такая болгарская есть — о юнаке с красной звездой на челе.
Ему бы отпроситься у командира — на каких-то три-четыре часа. Что стоит добраться до Брестовцов на бронированном — только искры из-под траков — коне!
Но «В путь, в путь!» — пропоет полковая труба.
Сквозь пелену, застилающую глаза, прочтет Василий золотые, словно солнечным лучом выведенные строки:
Как мраморный щит, укрепят на груди мавзолея эту мемориальную доску с автографом советских солдат. В путь, в путь… За победой для других…
Через несколько дней на границе в тяжелом марше к взывающему о помощи Белграду его танк будет подбит, и экипаж, отстреливаясь до последнего патрона, останется в пылающей броне. И, хватая ртом последний, горький глоток дыма, Василий так и не узнает, что грозный броневой его Т-34, возвратясь в Плевен, остановится там навечно в парке, под развесистыми яворами, которые до сих пор помнят прятавшихся в их тени двух партизан.
Но дольше всех памятью любви его будет воскрешать Лиляна.
III
Он проснулся внезапно, словно вытолкнутый на поверхность яви ощущением чего-то непривычного, а когда открыл глаза, не сразу понял, где находится. Солнечные зайчики дрожали на потолке, на стенах, яркий горячий свет незнакомого утра полыхал в распахнутом окне, и, переведя взгляд на журнальный столик, Алексей зажмурился от острого, метнувшегося с граненой стеклянной пепельницы луча.
Где же ночевал он и почему так долго позволяет себе нежиться на непомерно широкой и мягкой, должно быть пуховой, перине?
В прихлынувшей к сердцу радостной догадке Алексей повернулся на бок и в непритворенную дверь увидел в другой комнате Лаврова. Тот спал так безмятежно и глубоко, что даже не поднял руку, неловко свисающую на пол. И, внезапно вспомнив, что он никогда, ни разу в жизни не видел Лаврова спящим, соединив, как бы в мгновенном озарении, и эти залитые веселым, домашним светом комнаты, и загорелого Лаврова, по-детски оттопырившего губы во сне, и себя, по странной случайности оказавшегося с ним рядом, Алексей окончательно вернулся в явь, которая обещала сплошной праздник впереди.
Они находились в Болгарии, в Плевене! Ну да — вчера еще были в Софии и вчера же приехали сюда. И все за один день! И, уже не торопясь, предаваясь блаженству безделья, неизвестно за какие заслуги дарованной возможности валяться в постели сколько хочешь, прислушиваясь к звукам незнакомого города за окном, Алексей начал смаковать, перебирать в памяти шаг за шагом весь свой путь по этой стране.
Проще всего было бы заглянуть в путеводитель. Он потянулся и взял со столика похожую на детскую книжку-раздвижку, всю сплошь составленную как бы из цветных открыток. Взгляд задержался на карте, на зеленых и бурых пятнах долин и гор, перевитых синими венами рек. По верхней извилистой линии, обозначившей путь глубокого и на карте Дуная, проходит северная граница. Искыр, Вит, Осым, Янтара — притоки, дающие этим местам изумрудную краску. Южнее — пошла желтизна предгорий, и вот уже в густой коричневе потянулась с запада на восток до кромки Черного моря Стара Планина. Горы легенд, преданий — суровая песня этой страны. Ниже — опять широкая, просторная зелень Фракии, и снова предгорья, и густая краска вершин — Родопы, Арфа Орфея… Но это уже позванивающие античным мрамором ветры Эллады. И вся Болгария — на древних этих ветрах, сквозняково плывущих по бескрайним долинам, как бы в междурядье недвижных сиреневых гор. Почему эта страна всегда представлялась ему цветущим благоухающим садом? Не потому ли, что из всех названий он только и помнил Долину Роз? Ну конечно же сад, вечнозеленый, обсыпанный снежными лепестками, чуть побольше трехсот километров в ширину и пятьсот с небольшим в длину. Сердце — София, даже по имени словно поэма. И что-то русское слышится в слове «Плевен». А этот крестик на карте, наверное, Шипкинский перевал… Неужели так близко ощутима история?
И отчего такой родной, узнаваемой видится заграница с этими ласково произносимыми: «Добыр ден!», «Добыр вечер!». И нужен ли переводчик, чтобы понять, что такое «млекарница», «сладкарница» или «хлебарница»? Вчера по дороге в Плевен остановились на минутку в какой-то деревушке, чтобы купить в ларьке сигарет. Стоило Алексею произнести первое слово, как продавец, уже пенсионного вида мужчина, близоруко щурящийся, в очках, выскочил из-за прилавка и с возгласом «Братушки!» начал пожимать руки то ему, то Лаврову, как знакомым, которых давно не видел. Алексей не знал, куда деваться, было такое чувство, что старик обознался и воздает честь не по адресу. И уж совсем сконфузился, когда тот наотрез отказался взять деньги за пачку «Шипки».
— Это же Шипка, — постучал он по коробке. — Память, братушка, большая память…
Выходит, они с Лавровым приехали к очень добрым, очень хорошо помнившим о них людям. И потому не проходило, а, наоборот, все больше накапливалось и возбуждало ощущение праздничности.
Это ощущение началось еще в самолете, в наполненном мягким светом, посвистывающим дырочками вентиляторов над головой салоне, где впервые коснулся слуха неторопливый, приятный по сходству многих слов говорок. Сколько ни старался, Алексей никак не мог себе внушить, что летит за границу.
Стройная, вся в синем и картинно красивая, как из журнала мод, бортпроводница вроде только что объявила, что пролетают над Киевом, а под сплошной снежностью облаков, судя по другому ее сообщению, вот-вот должен был появиться Дунай.