Виктор Сиголаев – Пятое колесо в телеге (страница 71)
В том-то все и дело – при ножевых сразу не умирают!
Бывает, что агония длится гораздо дольше пятнадцати минут. И что бы вышло? Помер – отлетел в прошлое на четверть часа, а там – смертельный удар уже получен! Страшно представить, какой цикл образуется.
Какой-какой… вечный!
Вечная агония с бесконечной цепью смертей. Брр! Кошмар.
Вот что меня осенило, покуда мы с Сеней в обнимку летели на битые кирпичи. Я – сверху, он – в качестве моей подушки безопасности снизу.
Хрясь!!!
Нас протащило по полу до самой стены с козлячьей рожей. Хорошо в пристенный ров не свалились, инерции не хватило. Я приподнялся на руках над Сеней и от души врезал ему по уху открытой ладонью. На несколько порядков смачнее, чем давеча воспитывал его в бараках. Сеня дернул головой, припечатавшись о пол, и затих.
Не помер? А хоть бы и помер…
Я вспомнил про нож и на ощупь в полумраке вытащил оружие из ослабевших Сениных пальцев. Странный какой-то, кривой. Формой лезвия на серп похож немного. И увесистый, чувствуется хорошая работа.
Все эти наблюдения – в фоновом режиме.
Главное мое внимание было приковано к хранившей зловещее молчание группе в общевойсковых плащах. Не было произнесено ни слова, не сделано ни жеста, ни шага, ни какого другого признака жизнедеятельности. Дисциплина, однако!
Все стояли, молчали и тупо наблюдали за мной.
Даже Тошка!
Моя прекрасная обнаженная Тошка, которая, оказывается, была в сознании, – повернув голову равнодушно, как мне показалось, смотрела на меня. Отстраненно. Страшная догадка пронзила сознание.
Неужели?..
Я тяжело поднялся с размазанного по полу Сени и на ватных ногах направился к помосту. Двое передо мной, стоящие на коленях, встали как сомнамбулы и дружно расступились в стороны. За ними по очереди волной стали подниматься с колен и остальные. Просто вставали и замирали соляными столпами. В ожидании.
И молчание кругом.
Гнетущее и зловещее.
Их что, нож в моей руке останавливает от нападения? Или что-то другое?
Тошка не отрываясь глядела на меня со странным выражением на лице. А я боялся оторваться от ее глаз, чтобы не смотреть ниже. А вдруг там… кровь? Подцепил лезвием веревку под связанной рукой, волокна на удивление легко поддались разрезу – нож заточен как бритва. Я даже вспомнил, как он называется, разрезая оставшиеся путы: «аутэм». Нож для ритуалов.
Нашли же где-то… твари!
Освободившись, Тошка сразу поджала колени и, обхватив себя тонкими ручками, попыталась спрятать грудь. Я поднял с пола черную ткань и набросил ей на плечи. Как плащ. Она тут же спрыгнула со столешницы, порывисто прильнула ко мне и уткнулась носом в плечо, крупно дрожа всем телом.
Все хранили молчание.
Ежели что – именно сейчас я был наиболее беззащитен!
Но нападения не было. Других действий тоже.
Вселенная застыла, чего не скажешь о процессах, бушевавших внутри меня.
Я чуть наклонил голову.
– Насиловали? – спросил еле слышно в самое ухо, чудовищным усилием воли имитируя спокойствие. – Честно!
Тошка отрицательно мотнула головой, по-детски шмыгнув носом. Остро защемило в груди. Врет? Хоть бы… нет.
Я покосился на главного «центрового».
Как его? Жрец? Дьябло? Одинаково! Сейчас тут еще кое-кому будет очень больно. Ну, прямо… очень-преочень! Душа просит. У меня состояние аффекта, даже суд это во внимание принимает! И у меня… ритуальный нож.
Хотели ритуалов?
Их есть у меня!
Видно было, что «центровой» правильно угадал мой бессловный месседж – он неуверенно повел плечами и еще больше ссутулился, пряча рожу под капюшоном. Ну, это ненадолго! «А сову эту мы разъясним», – как мечтал небезызвестный пес Шарик из «Собачьего сердца».
Мы тоже. Сову…
Я крепко сжал рукоять аутэма. Медленно поднес его к глазам – рассмотреть его захотелось… чтобы себя самого в это время взять в руки. Надо же! Звездочка на гарде, необычная – как заплетенный орнамент из одной сплошной линии. Пентаграмма! А сталь, похоже, из разряда хирургических сплавов. Что там из легирующих? Хром, марганец, кремний. Никель есть наверняка – на лезвии ни намека на коррозию, белое, аж светится в темноте.
Успокоился немного?
Вроде.
Тошка, кажется, тоже дрожать перестала. Но от меня не отрывается.
Я со стуком опустил изогнутый конец ножа на деревянную поверхность помоста.
Громко получилось в тишине.
Стоящее справа тело в плаще заметно вздрогнуло. Дама, надо думать.
– Значит, так, – произнес я вполголоса, но даже сам вдруг услышал эхо от своих собственных слов, такая пронзительная была до этого тишина. – Слушайте меня очень внимательно! И не говорите, что не слышали.
Я заметил, как кто-то в середине дуги нервно кивнул. Непроизвольно. Мол, слушаем, хозяин.
– Ваш кружок Плохишей объявляется закрытым. С этой самой минуты! Отныне вы все, – я медленно кончиком ножа обвел присутствующих, – все забываете об этом гнусном факте вашей биографии. Обо всем, что связанно с этим дьявольским дерьмом. (Опять?) И начинаете новую жизнь. Прежнюю! Ту, которая была у вас раньше. Все, что вы успели натворить, или собирались что-нибудь сделать, включая… этот вечер, – я крепче прижал Тошку к себе, – прощаю. Да! Именно я! И именно «прощаю»! Сейчас только я ваш судья, прокурор и адвокат. А не это чмо!
Лезвие ножа со свистом разрезало воздух, и кончик его, дрожа от возбуждения, указал на центральную фигуру под крестом.
Фигура ссутулилась еще больше.
– Не этот выродок! А я!
От моего выкрика вздрогнула теперь фигура справа. Тоже… дама?
– И если в ваших бестолковых головах, в ваших кувшинах идиотизма осталось еще хоть что-то из серого вещества, то поймете сами, какой шанс вам сейчас дает судьба в моем лице! Больше в вашей никчемной жизни таких шансов уже не будет. Ни-ког-да!
Эпичненько прозвучало, учитывая подвальный антураж, мерцание огня в светильниках и эхо, летающее во мраке от стены к стене. Кто же у них тут художник-оформитель?
– Мне плевать на ваши имена! Мне плевать на ваши адреса. И где вы учитесь, работаете или лоботрясничаете – мне тоже плевать! При желании все это легко узнать. Так не давайте повода появиться этому желанию. Иначе… вам очень не понравится. Сейчас я вас вижу в первый и последний раз. Включая присутствующих здесь Цимакина и Смирнову. Слышите? Черномор с Кикиморой? Два разнополых имбецила – в технаре я вас больше не желаю наблюдать. Отчисляйтесь. И не дай бог вам, ушлепкам, появиться впредь в поле моего зрения! Лучше не испытывайте судьбу на прочность. Не рискуйте.
Жестоко?
Вовсе нет. В моем лице сегодня – само торжество Всепрощения Мира!
– А теперь… – Я перевел дыхание, сдерживая очередной раз эмоции, и продолжил свистящим шепотом: – Пошли вон отсюда!
Оцепенение рухнуло.
Суетливо подталкивая друг друга в спину и невнятно по-птичьи гомоня, бывшие фанаты Люцифера позорно засеменили на выход. Детвора! В горячке некоторые даже отбросили капюшоны. В толпе мелькнул знакомый затылок Цимы – его фигура особо отличалась повышенной суетливой активностью. Продуманный селюк и тут опасался куда-нибудь опоздать. И чего-нибудь не успеть. К примеру, свалить от греха подальше из подвала. От странного однокурсника с пугающими замашками… председателя колхоза. Страшнее в своей жизни Цима пока еще никого не встречал.
Жрец оставался на месте, угрюмо наклонив голову в капюшоне.
Ну что ж, так и было задумано – мы друг друга поняли.
Но в зале оставалась и еще одна фигура, не считая нас с Тошкой, Жреца и поверженного Сени-невменяшки, отдыхающего в нокауте под козлиной рожей. Фигура, которая стояла слева от Жреца. Ольга? А если не она? Такого расклада я не планировал. Сейчас, в беседе с дьявольским заводилой, мне ни помощники, ни противники не нужны. Мне даже Тошка, пригревшаяся на груди, с точки зрения стратегии слегка мешает, но я ее не отпущу. Потерплю. От страха за нее – больше натерпелся только что.
А этот пассажир за Жрецом…
На выходе из зала послышался какой-то шум – возбужденные разговоры, громкие выкрики, пререкания на повышенных тонах. Кто-то вроде заистерил… женским голосом. Грубым мужским – кто-то заорал на кого-то. В изгибах коридора загрохотали тяжелые шаги.
Послушники!
О них я как-то и не подумал. Этих на горло не возьмешь! И на театральщину с декорациями тоже.
– Э! Что за дела у вас там? – послышался голос Димона. – Что за пожар?