Виктор Сиголаев – На все четыре стороны (страница 27)

А еще есть какие-то таинственные люди, которые, как выясняется, ткут себе между делом какую-то цепь неведомых событий. А я в эту цепь, как мне тут давеча конфиденциально сообщили, уже надежно и стопроцентно вляпался, сам того не ожидая. И даже могу что-то там разорвать, если при случае собственные коньки откину. Сдуру.

Ежели полезу выяснять то, чего выяснять «не следовает».

А ведь контуры ареала обитания кровавого злодея постепенно становятся реально осязаемыми. С подачи двух источников – моей горячо любимой мамочки и Дианы-кудесницы. Ведь обе, не сговариваясь, указали на мою бабулю, которая должна что-то там помнить о загадочном Татарине. И если мать выступает вслепую, в роли незаинтересованного источника, то Диана более чем информирована! И даже знает, чем может окончиться мое нездоровое любопытство в этом направлении.

Впрочем, здесь мои сокровенные желания некоторым образом идеально совпадают с предупреждениями Принцессы и желаниями неведомых мне партнеров. Тех, кто любит ткать загадочные цепи. На тот свет я пока не собираюсь. «Сам не хочу», – как сказал бы товарищ Саахов из «Кавказской пленницы».

И торопиться, пожалуй, не буду!

А значит, нужно сворачивать поиски группового убийцы, как рекомендовано старшими товарищами. Нет оснований у меня сомневаться в этих зловещих прогнозах. Точнее – основания-то есть, но в данном конкретном случае необходимо плясать от худшего. Сказала милая женщина, что убьют, значит… лучше не экспериментировать.

Или… а что, если Диана просто отпугнуть меня хочет? От чего-то мне пока неведомого? И заманчиво запретного. М-да, любопытно.

Чертовщина, одним словом, какая-то…

Надо на время отпустить ситуацию и дождаться, пока в голове вся эта муть сама собой не уляжется.

Погрузившись в эти тревожные рассуждения и пиная ногами редкие куски ноздреватого снега, я неспешно удалялся от школы – брел по пустырю на месте бывшего Одесского оврага в сторону небезызвестного Дворца пионеров.

Низкое зимнее солнышко, несмотря на соответствующее время года, уверенно плющило снежные ошметки на не заасфальтированных пятачках земли, где странным образом жизнерадостно начинала проглядывать прошлогодняя травка, даже без намека на сезонное вымерзание. А ведь на дворе январь, однако. Суровый зимний месяц сичень. И никто здесь никого не сечет! Обожаю этот невообразимый климат. Кто вообще сказал, что в Крыму мерзкие и промозглые зимы? Вон глядите – даже трава кругом зеленеет. Зимой! Не слабо?

Эх, красота!

Под впечатлением сиюминутной погодной эйфории я с особым азартом пнул кусок льдины так, что снежная шрапнель, преодолев метров пятнадцать дистанции, обильно окропила штанину пожилого гражданина, важно дефилирующего впереди.

Упс…

Не став дожидаться, пока потерпевший недоуменно обернется, благо делал он это так же важно, как и шел, я в два прыжка преодолел короткое расстояние до ближайших кустов и скрылся из поля зрения всех желающих надрать мне уши. На мое счастье их было немного. Гражданин наконец закончил разворот своего монументального корпуса и стал пристально рассматривать предательски подрагивающие голые прутья кустов, за которыми я пытался превратиться в один из многочисленных древовидных отростков.

Солидный такой дядька, внушительный, я бы сказал. Олицетворение укоризны, совесть мироздания. На мое счастье – с не очень хорошим зрением, судя по массивным черным очкам с дорогими, темнеющими на солнце стеклами-хамелеонами.

По-любому не увидит.

– А ну, выходи оттуда, бездельник!

Еще раз – упс!

Не увидел, что называется. А почему это, интересно, «бездельник»? Скорее… «хулиган», наверное…

С поникшей физиономией я стал выбираться из кустарника.

– Все дети как дети – в школе учатся, а ты бездельничаешь!

О! Спасибо за разъяснение, а то я тут в непонятках весь. Теперь все предельно ясно.

– …И хулиганишь еще!

Да понял я, понял. Зачем же констатировать очевидное?

Я стоял перед этим человеком-памятником, потупив очи, и терпеливо ждал, когда он меня разделает под орех, высушит мою скорбную тушку, да и отвяжется наконец. Чай, не на хищении же социалистической собственности здесь меня застукали? В особо крупных размерах. Так, мелкая шкода всего. Максимум – общественное порицание…

– И кто вот вырастет из такого бездельника, как ты? Лодырь? Бандит? Может быть, предатель Родины?

Больной, что ли?

Какой такой предатель? Чего дурь-то языком молоть! Несовершеннолетнему…

При ближайшем рассмотрении гражданин оставлял впечатление не просто пожилого, а очень сильно старого человека. Глубокие морщины на лице, отвислая кожа, нездоровый цвет лица. Хотя стать и осанка выдавали в нем крепкого мужика, надо полагать – недюжинной когда-то силы.

– Чего молчишь, глаза прячешь? Стыдно?

Да слов нет как…

Отстанет он когда-нибудь от ребенка?

– Отвечай!

Блин, что за зануду я подстрелил!

Пришлось еще раз сокрушенно вздохнуть и еще ниже опустить голову, не забывая при этом исподтишка поглядывать на своего мучителя:

– Стыдно… дедушка.

Дядька чуть не подпрыгнул на месте от возмущения:

– Чего? Какой я тебе дедушка? Упаси меня черт… от такого внука!

Сатанист какой-то.

Я недоуменно пожал плечами и ответил нагло:

– Так я ведь не знаю, как вас звать-то. А по возрасту… дедушка и дедушка.

Вот оно мне надо?

Сам же себе отдаю отчет, что неосознанно вредничаю. Осуществляю на автомате, так сказать, легкий троллинг клиента, драконя занудного дядьку в лучших его мироощущениях. Ну вот зачем? Зачем дергать за усы незнакомого зверя, смутно напоминающего тигра?

Тем временем «незнакомый зверь» беспомощно булькал горлом и яростно вращал глазами, болезненно переживая мое очередное правонарушение. Я бы назвал этот залет с моей стороны «преступной фамильярностью».

И порицания… м-да… уже будет маловато.

Нависнув грозовой тучей и вцепившись в мое плечо, гражданин готовился выдать на мой токоприемник очередную порцию молний с громами. Неожиданно я заметил, что дядька еще и косой до кучи – слишком несимметрично под темными стеклами метались из стороны в сторону выпученные в бешенстве глазищи. Левый зрачок уставился точнехонько на меня пистолетом, а правый нарезал хаотические спирали. Цирк!

Я не удержался и прыснул. Как раз по этому самому маловеселому поводу. Хотя еще раз повторяю, дети, смеяться над людскими пороками некрасиво. Для тех, кто верующий, – вообще грех!

Кстати, на косого дядьку от моего грехопадения напал самый настоящий столбняк. Не понравились ему чем-то эти жизнерадостные похрюкивания со стороны хулиганствующего бездельника. Или бездельничающего хулигана, я уже на все согласен. Какой же все-таки впечатлительный гражданин угодил под мой снеголедяной заряд! Не пришлось бы «скорую» вызывать.

– Меня… зовут… Сергей… Михайлович… – сцепив зубы, ледяным тоном медленно произнес мужик. – И мне… чрезвычайно интересно… было бы знать…

Он перевел дух, пытаясь совладать со своим негодованием, наклонился надо мной еще ниже и зловеще закончил:

– …Какая фамилия у тебя… маль… чик!

Ой, боюсь, боюсь.

Хотя этот искрящийся самовар действительно выглядит жутковато. Явно какой-то руководящий работник, привыкший давить на своих несчастных подчиненных раздутым авторитетом. Чего доколупался-то до школьника младших классов?

Я дернул плечом. Крепко держит… Сергей… доброго тебе здоровья… Михайлович!

Фамилию тебе! Чтобы ты ее по всем тебе знакомым углам просклонял?

А углов, чувствую, знаешь ты немало…

– Гагарин моя фамилия, – буркнул я раздраженно – мол, попробуй посклоняй такую фамилию в негативном ракурсе, рискни. – Дневник показать?

Хватка на плече слегка дрогнула.

– А-а-а?.. – вопросительно промычало сверху.

– Нет, не родственник, – выразительно еще раз повел я плечом и нежданно оказался на свободе. – И даже не однофамилец… к сожалению.

– Как это?

Ну и тормоз.

Дядька явно из разряда «не шути со мной, голуба». Точнее, «не до шуток нам, когда страна в опасности». А ведь по возрасту он… точно!

– А вы ведь ветеран войны, Сергей Михайлович? – осенило меня. – Вы ведь воевали… в Отечественную?