Виктор Шендерович – Савельев (страница 24)
Человек блаженно улыбался во сне. Ему снилось хорошее.
Суточное отсутствие человека никем, по странному стечению обстоятельств, замечено не было, но возвращение на плакат в таком виде повлекло меры естественные и быстрые. В милиции, а потом в райсовете затрещали телефоны, и начались поиски виновных.
Милиция проявила оперативность, и очень скоро ее представители пришли в квартиру члена профсоюза живописцев Кукина Н. А., каковой Кукин был обнаружен среди пыльной кучи холстов, на которых намалевано было, по разным оказиям, одно и то же целеустремленное лицо.
Сам член профсоюза находился в состоянии, всякие объяснения исключающем. Приехавшие, однако, тоже были людьми целеустремленными — и получить объяснения попытались, но услышали в ответ только нечто насчет оплаты с метра, после чего члена профсоюза стошнило.
А к человеку, спящему над проспектом, подъехал грузовик; двое хмурых мужиков, не торопясь, отвязали хлопающее на ветру полотнище и повезли его на городскую свалку.
В огромной металлической раме у проспекта высились дома, в ней чернел лес, и по холодному небу плыли облака и пролетали птицы.
Машину подбрасывало на плохой дороге, и человек морщился во сне.
Стена
Страдая от жары, Маргулис предьявил офицеру безопасности пакет с надписью «Мальборо», прикрыл лысеющее темя картонным кружком — и прошел к Стене.
У Стены, опустив головы в книжки, стояли евреи в черных шляпах.
Собственно, Маргулис и сам был евреем. Но здесь, в Иерусалиме, выяснилось, что евреи, как золото, бывают разной пробы. Те, которые стояли в шляпах лицом к Стене, были эталонными евреями, и то, что у Маргулиса было национальностью, у них было профессией. Они безукоризненно блестели под Божьим солнцем.
А в стране, откуда приехал Маргулис, словом «еврей» дразнили друг друга дети.
Дегустируя торжественный момент, он застыл и прислушался к себе. Ему хотелось получше запомнить свои мысли при первой встрече со Стеной, и это оказалось совсем несложно. Сначала пришла мысль о стакане компота, потом — о прохладном душе на квартире у тетки, где он остановился.
Потом он ясно увидел где-то далеко внизу, у какой-то стены дурака с пакетом «Мальборо» в руке и картонным кружком на пропеченной башке, и понял, что это он сам.
Потом наступил провал, потому что Маргулис таки перегрелся.
Из ступора его вывел паренек в кипе и с лицом интернатского завхоза.
— Ручка есть? — потеребив Маргулиса за локоть, спросил паренек. — А то моя сдохла.
И он помахал в душном мареве пустым стержнем.
В другой руке у паренька было зажато адресованное лично Господу заявление на пять страниц.
— Нет, — ответил Маргулис.
— Нет ручки? — не поверил паренек.
Маргулис виновато пожал плечами.
— А че пришел?
Маргулис не сразу нашел, что ответить.
— Так, постоять…
— Хрен ли стоять? — удивился паренек. — Пис
Он ловко уцепил за трицепс проходившего мимо дядьку и с криком «Хэв ю э пен?» исчез с глаз.
Маргулис огляделся. Вокруг действительно писали. Писали с таким сосредоточенным азартом, какой на родине Маргулис видел только у киосков «Спортлото» за день до тиража. Писали все, кроме тех, которые стояли у Стены в шляпах: их заявления Господь принимал в устной форме.
Маргулис нашел клочок бумаги и огляделся.
У лотка в нише стоял старенький иудей с располагающим лицом московского интеллигента. Маргулис, чей спекшийся мозг уже не был способен на многое, попросил ручку жестами. Старичок доброжелательно прикрыл глаза и спросил:
— Вы еврей?
Маргулис кивнул: этот вопрос он понимал даже на иврите.
— Мама — еврейка? — уточнил старичок. Видимо, гоям ручки не выдавались.
Маргулис опять кивнул и снова помахал в воздухе собранными в горсть пальцами. Старичок что-то крикнул, и перед Маргулисом вырос седобородый старец гренадерского роста.
Маргулис посмотрел ему в руки, но ничего пишущего там не обнаружил.
— Еврей? — спросил седобородый.
Маргулис подумал, что бредит.
— Йес, — сказал он, уже не надеясь на жесты.
— Мама — еврейка? — уточнил седобородый.
— Йес! — крикнул Маргулис.
Ничего более не говоря, седобородый схватил Маргулиса за левую руку и сноровисто обмотал ее черным ремешком. Рука сразу отнялась. Маргулис понял, что попался: устраивать свару на глазах у Господа было не в его силах.
Покончив с рукой, седобородый, бормоча, примотал к голове Маргулиса спадающую картонку. При этом на лбу у несчастного оказалась кожаная шишка — эдакий пробивающийся рог мудрости. Линза часовщика, в которую забыли вставить стекло.
Через минуту взнузданный Маргулис стоял лицом к Стене и с закрытыми глазами повторял за седобородым слова, смысла которых не понимал. В последний раз подобное случилось с ним в шестьдесят пятом году, когда Маргулиса, не спросив даже про мать, приняли в пионеры.
— Все? — спросил он, когда с текстом было покончено.
— Ол райт, — ответил седобородый. — Файв долларз.
Маргулис запротестовал.
— О кей, ту, — согласился седобородый.
С облегчением отдав два доллара, Маргулис быстро размотал упряжь, брезгливо сбросил ее в лоток к маленькому иудею и опрометью отбежал прочь. Он знал, что людей с располагающими лицами надо обходить за версту, но на исторической родине расслабился.
Постояв, он вынул из пакета флягу и прополоскал рот тепловатой водой. Сплевывать было неловко, и Маргулис с отвращением воду проглотил. «Что-то я хотел… — подумал он, морща натертый лоб. — Ах да».
Ручку ему дал паломник из Бухары, лицом напоминавший виноград, уже становящийся изюмом.
— Я быстро, — пообещал Маргулис.
— Бери совсем! — засмеялся бухарец и двумя руками стал утрамбовывать свое послание в Стену. Ручка была не нужна ему больше.
Маргулис присел на корточки, пристроил листок на пакете с ковбоем и написал: «Господи!»
Задумался, открыл скобки и приписал: «Если ты есть».
Рука ныла, лоб зудел. Картонный кружок спадал с непрерывно лысеющего темени. Маргулис предплечьем вытер пот со лба и заскреб бумагу.
У Всевышнего, о существовании которого он думал в последнее время со все возрастающей тревогой, Маргулис хотел попросить всего несколько простых вещей, касавшихся в основном невмешательства в его жизнь.
Прожив больше полусотни лет в стране, где нельзя было поручиться даже за физические законы, Маргулис очень не любил изменений. Перестановка мебели в единственной комнате делала его неврастеником. Перспектива ремонта навевала мысли о суициде. Добровольные изменения вида из окон, привычек и гражданства были исключены абсолютно.
Закончив письмо, Маргулис перечитал написанное, сделал из точки запятую и прибавил слово «пожалуйста».
Потом перечитал еще раз, мысленно перекрестился и, подойдя к Стене, затолкал обрывок бумаги под кусок застывшего раствора.
Сливы для дочки
После дежурства — Еремин сторожил театр — надо было опять ехать на рынок.
После суток дождя с неба все еще сеялась водица; июль, подумал Еремин, а лета нет. Троллейбус не шел, и настроение было поганое. В голове занозой сидели деньги: до конца сентября должна была капнуть тридцатка, но все съедал рынок, а впереди маячил ремонт. Говоря прямо, Еремин вылетал в трубу.
В довершение всех бед куда-то запропастился проездной, и Еремин, свирепея, без конца кидал пятаки — ездить приходилось много. Это, с единым, раздражало особенно.