Виктор Шендерович – Евроремонт (страница 7)
Григорий, не вынеся стыда, наутро сжег себя на задней конфорке.
Остальных участников съезда спасло как отсутствие вышеозначенного стыда, так и то счастливое обстоятельство, что эпоха Большой Тетки скоро кончилась сама собой: однажды она спела дуэтом со своим мужиком такую отвратительную песню, что под утро пришли люди в сапогах и обоих увели, причем Тетка продолжала петь.
Напоследок мерзкая дрянь оставила в углу четыре пустые бутылки, в которых тут же сгинуло полтора десятка так и не организовавших наблюдения тараканов.
…Дух Григория, витавший над задней конфоркой, осенил Никодима и Геннадия: спасшись от семеновского тапка, братья потребовали немедленного созыва Второго всетараканьего съезда.
В полночь “Воззвание из-под плинтуса” было прочитано по всем щелям с таким выражением, что тараканы немедленно поползли на стол, уже не требуя буфета. (Тараканы – существа чрезвычайно тонкие и очень чувствительные к интонации, причем наиболее чувствительны к ней малограмотные, а из этих последних – косноязычные).
Выползши на стол, антресольные по привычке организовали фракцию и потребовали автономии, но им пооткусывали задние ноги, и они сняли вопрос.
Слово для открытия взял Никодим. Забравшись на солонку и вкратце обрисовав положение, сложившееся с приходом Семенова, а также размеры его тапка, он передал слово Геннадию для внесения предложений по ходу работы съезда.
Взяв слово и тоже вскарабкавшись на солонку, Геннадий предложил избрать президиум и передал слово обратно Никодиму, который тут же достал список и его зачитал. В списке были только он и его брат Геннадий. В процессе голосования выяснилось, что большинство – за, меньшинство – не против, а двое умерли за время работы съезда.
Перебравшись вслед за братом на крышку хлебницы, избранный в президиум Геннадий снова дал слово Никодиму. Никодим слово взял и, свесившись с крышки, предложил повестку ночи:
В процессе скандирования умерло еще четверо.
При голосовании повестки подраковинные попытались протащить пунктом плюс-минус 90 объявление всетараканьего бойкота плинтусным, но им было указано на несвоевременность, и тем же пунктом пошло осуждение самих подраковинных за подрыв единства.
После перерыва, связанного с поеданием усопших, съезд продолжил свою работу.
По п. 6 с докладом с крышки хлебницы выступил Никодим. Выступление его было исполнено большой силы. Не зная устали, он бегал по крышке, разводил усами и в исступлении тряс лапками, отчего свалился на стол, где, полежав немного, продолжил речь – прямо в гуще народа.
Никодим говорил о том, что так больше жить нельзя, потому что очень хочется есть. Он подробно остановился на отдельных продуктах, которых хотел бы поесть. Это место вызвало особенный энтузиазм на столе – председательствующий Геннадий, свесившись с солонки и стуча по ней усами, был вынужден призвать к порядку и напомнить, что за стенкой спит Семенов, будить которого не входит в сценарий работы съезда.
Единогласно проголосовав за то, что так больше жить нельзя и надо поесть, развязались с пунктом шесть; изможденный Никодим начал карабкаться обратно на хлебницу, а председательствующий Геннадий предоставил слово себе.
Его речь и события, развернувшиеся следом, стали кульминацией съезда. Геннадий начал с того, что раз больше так жить нельзя, то надо жить по-другому. Искусный оратор, он сделал паузу, давая несокрушимой логике сказанного дойти до каждого.
В паузе, иллюстрируя печальную альтернативу, умер один подраковинный.
– Но что мы можем? – спросил далее Геннадий.
Тут мнения разделились, народ зашебуршился.
– Мы можем все! – крикнул кто-то.
Собрание зааплодировало, кто-то запел.
– Да, – перекрывая шум, согласился Геннадий, – мы можем все. Но! – Тут он поднял усы, прося тишины, а когда она настала, усы опустил и начал ползать по солонке, формулируя мысль, зарождавшуюся в его немыслимой голове.
И все поняли, что присутствуют при историческом моменте, то есть таком моменте, о котором уцелевшие будут рассказывать внукам.
Мысль Геннадия отлилась в безукоризненную форму.
– Мы не можем спустить Семенова в унитаз, – сказал он.
Образ Семенова, спускаемого в унитаз, поразил съезд. В столбняке, осенившем собрание, стало слышно, как сопит за стенкою узурпатор, и ни с чем не сравнимая тишина повисла над столом. Одна и та же светлая мысль пронизала всех.
– Не влезет. – мрачно уронил Альберт, ставший пессимистом после года совместного проживания с тещей. Луч надежды погас, едва осветив мрак нашего положения.
– Я продолжаю. – с достоинством напомнил Геннадий. – Поскольку мы не можем спустить Семенова в унитаз, – повторил он, – а есть подозрение, что сам он в обозримом будущем этого не сделает, то придется, сограждане, с Семеновым жить. Но как?
В ответ завыли тараканихи. Дав им отвыться, Геннадий поднял лапку. Вид у него был торжественнейший. Геннадий дождался полной тишины.
– Надо заключить с ним договор, – сказал он.
Тишина разбавилась стуком нескольких упавших в обморок тел, а затем в ней раздался голос Иосифа.
– С кем договор? – тихо спросил он.
– С Семеновым договор, – просто, с необычайным достоинством ответил Геннадий.
И тут зашлось, загомонило собрание.
– С Семеновым?! – перекрывая вой, простонал Иосиф. – С Семеновым! – истерически выкрикнул он и вдруг прямо по спинам делегатов, пошатываясь и подпрыгивая, побежал к солонке. Продолжая выкрикивать на разные лады проклятое слово, Иосиф начал карабкаться на солонку, но Геннадий его спихнул – и вот дальше я ничего не помню, потому что упал Иосиф на меня.
Вытащенный из давки верной подругой моей жизни Нюрой Батарейной, я был ею наутро проинформирован о ходе работы съезда. Слушайте, чего было дальше.
Упав на меня, Иосиф страшно закричал – чем, как я подозреваю, меня и контузил. Все в панике забегали, а родственники Иосифа побежали к солонке, чтобы поотрывать Геннадию усы. Трех из них Геннадий спихнул, но четвертый, никому решительно не известный, по имени, как выяснилось впоследствии, Климентий Подтумбовый, спихнул-таки его сзади на трех своих родственников, и пока спихнутые выясняли внизу, где чьи усы, Клементий предоставил слово сам себе.
Прочие делегаты тем временем носились друг через друга по клеенке, плинтусные искали подраковинных, Кузьма Востроногий кричал, что наша кухня лучше всех, а Никодим с хлебницы отрекался от Геннадия и обещал принести справку, что он круглая сирота.
Пока присутствующие бегали друг по другу и нарушали регламент, оказавшийся без присмотра на солонке Клементий успел протащить штук тридцать собственных резолюций, сам ставя их на голосование и голосуя под протокол.
В процессе этого увлекательного занятия Клементий незаметно для себя вошел в раж. Так, под номером 19, например, шло решение улучшить ему жилищные условия под тумбой, номером 24 он со всей семьей зачислялся на общественное довольствие, после чего, в целях экономии времени, ставить номера на резолюциях Клементий перестал.
Последним принятым им документом была резолюция, обязывавшая Семенова стоять возле тумбы, под которой живет Клементий, и отпугивать от нее тараканов. Проголосовав такое, Клементий сам удивился настолько, что слез с солонки и пошел спать, не дожидаясь закрытия съезда.
Действие на столе тем временем продолжало разворачиваться довольно далеко от сценария работы съезда. Разобравшись с Геннадием, родственники Иосифа пошли искать его отрекшегося брата, в то время как сам Иосиф бегал по спинам делегатов, собирая свидетелей своего падения. Свидетели разбегались, топча Кузьму, продолжавшего кричать что-то хорошее про нашу кухню.
Никодима родственники Иосифа не нашли ни на хлебнице, ни вокруг нее. Нюра говорит: наверное, он ушел за справкой, что сирота. Если это так, то надо отметить, что лежала справка очень далеко – еще неделю после этого Никодима никто не видел, да и потом не особенно.
Отдельно следует остановиться на судьбе Геннадия. Побитый родственниками Иосифа, он не стал настаивать на своих формулировках, нервно дернул уцелевшим усом, сказал “живите как хотите” – и удалился в добровольное изгнание под ванну.
Последняя его фраза озадачила оставшихся, потому что все они уже давно жили как хотели.
По дороге в ванную Геннадий задел ногой Степан Игнатьича, и тот, проснувшись, спросил, скоро ли буфет. Больше ничего интересного не произошло, кроме, разве, того, что плинтусные с подраковинными все-таки нашли друг друга и, найдя, поотрывали что смогли.
На этом, по наблюдениям подруги моей жизни Нюры Батарейной, съезд закончил свою работу.
Богатая событиями ночь съезда обессилила нас. Целый день на кухне и в окрестностях не было видно ни души; Семенов, понятное дело, не в счет – этот как раз целый день шатался по территории и изводил продукты.
Куда ему столько? Этот вопрос давно тяготил меня, и в последнее время, имея вместо полноценного питания много досуга, я, кажется, вплотную подошел к ответу. Разумеется, ест Семенов не потому, что голоден, – это лежащее на поверхности объяснение давно отметено мною. Существо, целый день смотрящее в телевизор и храпящее на диване, по моему разумению, вообще не нуждается в питании.