Виктор Шендерович – Евроремонт (страница 6)
И тогда мы поняли, что Еремей не врет. Побежав за унитазный бачок, мы сразу нашли эту щель и остановились возле нее, шевеля усами.
– Хорошая щелочка, – напомнил о себе первооткрыватель.
– Офигеть, – сказал Альберт.
Он первым заглянул внутрь и уже скрылся до половины, когда раздался голос Кузьмы Востроногого, немолодого таракана строгих правил.
– Не знаю, не знаю. – проскрипел он. – Может, и хорошая. Только не надо бы нам туда.
– Почему? – удивился я.
– Почему? – удивились все.
– Потому что, – закрыл тему Кузьма.
Но этого разъяснения хватило не всем, и он напомнил:
– Наша кухня лучше всех!
С младых усов слышу я эту фразу. И мама говорила, и в школе, и сам сколько раз, и все это тем более удивительно, что никаких других кухонь до Еремея никто из нас не видел.
– Наша кухня лучше всех, – немедленно согласились с Кузьмой тараканы; с Кузьмой затруднительно было не соглашаться.
– Но почему нам нельзя посмотреть, что там, за щитком? – крикнул настырный Альберт. Жизнь в одной щели с тещей сильно испортила его характер.
Кузьма внимательно посмотрел на говорившего:
– Нас могут неправильно понять.
– Кто? – крикнул склочный Альберт.
– Откуда мне знать, – многозначительно ответил Кузьма, и оглядел присутствующих. Тут, непонятно отчего, я почувствовал тоскливое нытье в животе – и, видимо, не я один, потому что все, включая Альберта, немедленно снялись и пошли обратно на кухню.
Вернувшись, мы дожевали крошки и, разбудив в раковине Степана Игнатьича, которого опять чуть не смыло, разошлись по щелям, размышляя о преимуществах нашей кухни. А наутро и началось несчастье, которому до сих пор не видно конца.
Ход вещей, нормы цивилизованной жизни – все пошло прахом. Огромный мир, мир теплых местечек и хлебных крошек, мир, мир, просторно раскинувшийся от антресолей аж до ржавого вентиля, был за день узурпирован тупым существом, горой мяса с длинными ручищами и глубоким убеждением, что все, до чего эти ручищи дотягиваются, принадлежит исключительно ему!
Первыми врага рода тараканьего увидели Иосиф и Тимоша. Поколбасив под плинтусом, они выползли под утро подкрепиться чем Бог послал, но Бог послал Семенова. Иосиф, отсидевшись за ножкой, подкрепился позже, а Тимоше не довелось больше есть никогда.
Семенов зверски убил его.
Дрожащей лапкой пишу об этом, но что ж! – тараканья история кишит жестокостями. Сколько живем, столько терпим от людей. Нехитрое дело – убить таракана; летописи переполнены свидетельствами о смытых, раздавленных и затоптанных собратьях наших. Человек – что с него взять. Бессмысленное существо, которому хочется как-то заполнить время, когда оно не ест, не спит и не смотрит в телевизор, – а разума, чтобы плодотворно пошебуршиться, нет!
Да и откуда в них взяться разуму? Когда Бог создал кухню, ванную и туалет, провел свет и пустил воду, он создал, по подобию своему, таракана – и уже перед тем, как пойти поспать, наскоро слепил из отходов человека. Лучше бы он налепил мусорных ведер на голодное время! Но видно, Бог сильно утомился, творя таракана, и на него нашло затмение.
Это Господне недоразумение, человек, сразу начал плодиться и размножаться, а так как весь разум, повторяю, ушел на нас, то нет ничего удивительного в том, что дело кончилось телевизором и этим тупым чудовищем Семеновым.
…Иосиф, сидя за ножкой видел, как узурпатор взял Тимошу за ус и унес в туалет, вслед за чем раздался звук спускаемой воды. Враг рода тараканьего даже не оставил тела родным и близким покойного.
Когда шаги узурпатора стихли, Иосиф быстренько поел и побежал по щелям рассказывать о Семенове.
Рассказ произвел сильное впечатление. Особенно удались Иосифу последние секунды покойника Тимоши. Иосиф смахивал скупую мужскую слезу и бегал вдоль плинтуса, отмеряя размер семеновской ладони.
Размер этот никому из присутствующих не понравился. Мне он не понравился настолько, что я попросил Иосифа пройтись еще разок. Я надеялся, что давешный ликер не кончил еще своего действия и рассказчик, отмеряя семеновскую ладонь, сделал десяток-другой лишних шагов.
Иосиф обиделся. Он побледнел. Он сказал, что, если кто-то ему не верит, этот кто-то может выползти на середину стола и во всем убедиться сам. Иосиф выразил готовность залечь у вентиляционной решетки с группой компетентных тараканов, а по окончании эксперимента возьмет на себя доставку скептика родным и близким – если, конечно, Семенов предварительно не спустит того в унитаз, как покойника Тимошу.
Иосифу принесли воды, и он успокоился.
Так началась наша жизнь при Семенове, если вообще называть жизнью то, что при нем началось.
Первым делом узурпатор заклеил все вентиляционные решетки. Он заклеил их марлей, и с тех пор из ванной на кухню пришлось ходить в обход, через двери, с риском для жизни, потому что в коридоре патрулировал этот изувер.
Впрочем, спустя совсем короткое время, риск путешествия на кухню стал совершенно бессмысленным: Семенов начал вытирать со стола объедки и выносить ведра, причем с расчетливым садизмом особенно тщательно делал это поздно вечером, когда у всякого уважающего себя таракана только-только разгуливается аппетит и начинается настоящая жизнь.
Конечно, у интеллектуалов вроде меня имелось на такой случай несколько загашников, но уже через пару недель призрак дистрофии навис над нашим непритязательным сообществом. Иногда я засыпал в буквальном смысле слова без крошки хлеба, перебиваясь капелькой воды из подтекающего крана (чего, слава богу, изувер не замечал); иногда, не в силах сомкнуть глаз, выходил ночью из щели и в тоске глядел на сородичей, уныло бродивших по пустынной клеенке. Случались обмороки; Степан Игнатьич дважды срывался с карниза, Альберт начал галлюцинировать вслух, чем регулярно создавал давку под раковиной: чудилось Альберту бесследное исчезновение тещи, возвращение Шаркуна и набитое доверху мусорное ведро.
Ах, Шаркун, Шаркун! Вспоминая о нем, я всегда переживаю странное чувство приязни к человеку, вполне, впрочем, простительное моему сентиментальному возрасту.
Конечно, ничто человеческое не было ему чуждо – увы, он тоже не любил тараканов, жаловался своей прыщавой дочке, что мы его замучили, и все время пытался кого-нибудь прихлопнуть. Но дочка, хотя и обещала нас куда-то вывести, обещания своего не выполнила (так и живем где жили, без новых впечатлений), а погибнуть от руки Шаркуна мог только закоренелый самоубийца. Он носил на носу стекляшки, без которых не видел дальше носа, а когда терял их, мы могли вообще столоваться с ним из одной тарелки. Милое было время, что говорить!
Но я опять отвлекся.
Вскоре после начала семеновского террора случилось важное. Братья Геннадий и Никодим, чуть не погибнув во время утренней пробежки, успели улизнуть от семеновского тапка – и с перепугу сочинили исторический документ, известный как “Воззвание из-под плинтуса”. В нем братья обличали Семенова и призывали тараканов к единству.
Увы, тараканы и в самом деле очень разобщены – отчасти из-за того, что венцом творения считают не таракана вообще (как идею в развитии), а каждый сам себя, отчасти же по неуравновешенности натуры и привычке питаться каждый своей, отдельно взятой крошкой.
Один раз, впрочем, нам уже пытались привить коллективизм. Было это задолго до Семенова, в эпоху Большой Тетки. Эпоха была смутная, а Тетка – коварная: она специально оставляла на клеенке лужи портвейна и закуску, а сама уходила со своим мужиком за стенку, из-за которой потом полночи доносились песни и отвратительный смех.
Тайный смысл этого смеха дошел до нас не сразу, но когда от рези в животе начали околевать тараканы самого цветущего здоровья; когда жившие в ванной стали терять координацию, срываться со стен и тонуть в корытах с мыльной водой; когда, наконец, начали рождаться таракашки с нечетным количеством лапок – тогда только замысел Большой Тетки открылся во всей черноте: Тетка, в тайном сговоре со своим мужиком, хотела споить наш целомудренный, наивный, доверчивый народ.
Едва слух о заговоре пронесся по щелям, простой таракан по имени Григорий Зашкафный ушел от жены, пошел в народ, развил там агитацию и всех перебудил. Не прошло и двух ночей, как он добился созыва Первого всетараканьего съезда.
Повестка ночи была самолично разнесена им по щелям и звучала так:
Впоследствии (под личной редакцией бывшего Величайшего Таракана, Друга Всех Тараканов и Основателя Мусоропровода Памфила Щелястого) историки неоднократно описывали Первый всетараканий съезд, и всякий раз выходило что-нибудь новенькое, поэтому, чтобы никого не обидеть, буду полагаться на рассказы своего собственного прадедушки.
Помнилось прадедушке вот что. Утверждение повестки ночи стало первой и последней победой Григория. Тараканы согласились на съезд при условии, что будет буфет, причем подраковинные заявили, что если придет хоть один плинтусный, то они за себя не ручаются, а антресольные первым делом создали фракцию и потребовали автономии.
Подробностей прадедушка не помнил, но, в общем, дело кончилось банальной обжираловкой с лужами теткиного портвейна и мордобоем, то есть, минуя п.п. 7, 12 и 34, сразу перешли к п. 101.