1.
Кабак. За отдельными столиками сидят разные Сальери. Их монологи к концу сплетаются в один страстный монолог…
ЗЮГАНОВ.
Все говорят: нет правды на земле.
Но на земле хоть есть печатный орган
С подпискою! А выше — точно: нет!
Родился я с любовию к народу.
Ребенком будучи, когда высоко
Звучал наш гимн в убогом клубе сельском,
Я слушал и заслушивался — слезы
Невольные, но сладкие текли.
Отверг я рано праздные забавы.
Науки, чуждые обкома, были
Постылы мне. Я счастье населенью
Пайком законным выдать захотел.
Я сделался инструктором. Пальцам
Придал послушную сухую беглость —
И докторскую высидел. Я басом
Лет двадцать о народе говорил.
Бывало, что язык от долгой речи
Распухнет так, что мамочки мои!
Но я терпел. Потом великий глюк
Явился и открыл мне, что пора мне —
На самый верх пора, на Мавзолей.
ГОРБАЧЕВ.
Я бросил тотчас все, что прежде знал,
Чему служил, во что, у целом, верил,
Забил на Карла Маркса с Ильичем —
Безропотно, как тот, кто заблуждался,
Кто Тэтчер послан в сторону иную…
ЛЕБЕДЬ.
Усильным, напряженным отжиманьем
Я наконец, упавши с командармов,
Достигнул степени высокой.
Слава Мне улыбнулась. Я в сердцах людей
Нашел созвучия своим командам…
ЯВЛИНСКИЙ.
Я счастлив был.
Я наслаждался мирно
Своим умом… но, правда, в одиночку
Поскольку тут — кому тут оценить?
ЖИРИНОВСКИЙ.
Нет, никогда я зависти не знал!
Ни когда Горби гадкий, однозначно,
Пленить умел слух диких парижан,
Ни в день, когда услышал в первый раз
Я звуки генеральской контроктавы…
ЗЮГАНОВ.
Кто скажет, чтоб Сальери гордый был
Когда-нибудь завистником презренным?
Никто не скажет. Струсит. Сам скажу:
Мучительно завидую! О небо,
Где ж правота, когда кремлевский полк…
ГОРБАЧЕВ.
Когда спецсвязь, Барвиха…
ЖИРИНОВСКИЙ.
Стол с харчами!..
ЛЕБЕДЬ.
Орел двуглавый, с кнопкой чемодан…
ЗЮГАНОВ.
Все падает на голову безумца,
Гуляки праздного… О Елкин, Елкин!
ЕЛЬЦИН (входя с куском динамита в руке).
Увидели. А мне хотелось
Вас всех внезапной шуткой угостить. 
