Секретарь Уфимского губкома РКП(б) Г. Котов писал: «Центр, очевидно, придавал Уфе в то время большое значение, и этот фронт бросать не намеревался. Поэтому в Уфу из центра со всеми надлежащими мандатами и прислан был эсер Махин. Как внешний его вид, так и манера держать себя не вызывали у нас никакого подозрения. Наоборот, на заседании расширенного губсовнаркома, где Махин делал доклад о том, с какими целями и задачами он послан к нам центром, он произвел на всех положительное впечатление…»[58]
Вообще, история назначения на должность командарма-2 долгое время была покрыта мраком, пока не стала известна подоплека в этом деле некоего прапорщика Н. Мартьянова, в прошлом товарища прокурора Тифлисской судебной палаты, тоже из эсеров, служившего в штабе советского Восточного фронта.
Один из членов ПСР, некто И. Дашевский, на процессе эсеров в 1922 году упомянул о Мартьянове следующее: «Одновременно с Махиным было решено послать другого нашего давнишнего военного работника, еще по Петрограду, по фамилии Мартьянов, бывшего в небольшом чине, кажется в чине прапорщика или подпоручика, имевшего знакомство с Махиным, работавшего по установлению связи и информации. Кажется, он был назначен к Махину именно на должность начальника связи штаба. В частности, мы имели определённое предположение, что именно Мартьянов, известный нам с этой именно стороны как чрезвычайно расторопный, распорядительный и пронырливый работник, сумеет легче и быстрее всего организовать связи Махина с нашими товарищами как по ту, так и по эту сторону фронта… Махин получил назначение, вместе с Мартьяновым отправился на фронт и спустя некоторое время в районе Уфы перешел на сторону Самарского комитета Учредительного Собрания. Вместе с ним перешел и Мартьянов»[59].
Бывший член боевой организации эсеров, а потом – и ЦК партии эсеров, – Михаил Веденяпин-Штегеман писал: «Выполнение задачи, поставленной военной секцией Ц. К. партии, при указанных условиях могло быть возложено только на лицо с[о] специальным военным образованием и военным опытом. Таковым и являлся в партии Генерального штаба подполковник Махин. Он должен был принять на себя обязанность начальника штаба большевистских войск, действовавших в Уфимском районе, составить свой штаб из партийных эсеровских работников и сделать всё для скорейшей и безболезненной ликвидации и борьбы за овладение этим районом»[60].
Впрочем, Махин наломал дров ещё до своего назначения командармом. Например, на заседании военного совета в Уфе 24 июня он возражал против создания Горного штаба для ведения партизанских действий и диверсионной работы на железной дороге против наступавших чехословаков. Несмотря на то что совет всё-таки решил создать такой штаб, Махину якобы в последний момент удалось сорвать этот план. Как отмечал тот же Веденяпин, «подобная порча железной дороги надолго бы прекратила сообщение России с Сибирью и поставила бы железнодорожных служащих Самаро-Златоустовской дороги в безвыходное положение…»[61]
Г.Н. Котов: «Случалось мне, как секретарю парткома, бывать в штабе военрука Махина за информацией для комитета и для печати, он беседовал со мной всегда очень внимательно и серьезно, но жизнь в штабе шла, по-видимому, беспорядочно… Так продолжалось с неделю. Ознакомившись с делами на месте, Махин выехал на автомобиле на фронт – и не вернулся. Очевидно, ему было достаточно и недели, чтобы «наладить» нашу военную оборону. Он втерся к нам с заранее обдуманным намерением как провокатор, с целью предательства…»[62]
Факт перехода линии фронта командармом-2 Махиным именно на автомобиле подтверждает и полковник Станислав Чечек. По его версии, советский командарм со своим адъютантом выехал на автомобиле навстречу Чечеку и при встрече с ним заявил: [63]«Я начальник штаба красных войск в Уфе. Зная о вашем приближении, я разослал все части так, что вы можете войти в город беспрепятственно. Дальнейшее мое личное пребывание в городе – невозможно. Возвратиться туда мне нельзя… Идите на эту крепость смело, не раздумывайте, достаточно одной части, чтобы забрать город»[64].
Следует заметить, перебежчика Махина на той стороне никто особо не ждал. Хотя, судя по воспоминаниям некоторых эсеров, последние возлагали на члена своей партии большие надежды, надеясь, что бывший красный командарм возглавит как минимум Народную армию Комуча. Как бы не так!
Вот что по этому поводу вспоминал управделами Комуча Я. Дворжец:
«Однажды мне доложили, что чешские офицеры привели арестованного. Я приказал его принять, а офицеров отпустить, но получил ответ, что офицерам приказано сдать арестованного лично из рук в руки мне. Я приказал ввести их в кабинет и был удивлен видом и фигурой арестованного. Очень полный, высокий с крупным мясистым лицом, выплывающим за воротник косоворотки – в куцем потертом пиджаке, странных брюках весьма неопределенного цвета и рыжих сапогах. На мой вопрос о том, кто он, арестованный просил меня [сказать] несколько слов наедине, и я попросил его на балкон.
Выйдя туда, арестованный вытащил свое удостоверение личности, которое меня ввергло в величайшее удивление – перед[о] мною стоял команд[ующий] Уфим[ским] фронтом товарищ Махин, как о том свидетельствовало удостоверение, подписанное самим Подвойским. На мой крайне недоуменный взгляд и вопрос, который был в нем, тов. Махин сообщил, что он с.-р. член воен[ной] комис[сии] ЦК партии, командирован на службу к б[ольшеви]кам партией со специальным заданием занять видное место, как подполковник ген[ерального] штаба и действовать согласно директивам партии. Командуя фронтом, он в нужный момент спутал все карты, скрыл следы своих распоряжений для невозможности разобраться в директивах, данных им одним [для] запутывания другого и скрылся, перебрался через фронт в распоряжение К[омитета членов] Уч[редительного собрания]. Конечно, я поспешил сообщить тов. Вольскому и др. о прибытии тов. Махина, а прибывший вскоре тов. Веденяпин (как член ЦК), быв[ший] в командировке, подтвердил все сказанное тов. Махиным и опубликовал в печати.
Казалось бы, что получив в свое распоряжение опытного офицера генштаб[иста], с.-р., выполнившего блестяще задание партии – Ком[итет членов] У[чредительного] С[обрания] поспешит заменить им малоизвестного, определенно антипатичного и находившегося под контр. – рев. подозрением Галкина, но, увы, уже здесь Ком. У.С. побоялся пойти на этот шаг под давлением провозглашенного всякой правой печатью лозунга – армия вне политики…
Махину был дан мандат на право присутствования в штабе Н[ародной] армии в качестве связи с Ком. У.С., но и этот шаг вызвал решительный протест и вопль со стороны Галкина и «демократического» штаба и Ком. У.С. вынужден был согласиться на назначение Махина команд[ующим] Вольским фронтом, которое предложил Штаб в желании избавиться от «контроля» эсеровского Генштаба… Махин продолжал оставаться в немилости»[65].
Тем не менее уже в последних числах июля Ф. Махин получил благодарственную телеграмму от Комуча и лично от Станислава Чечека за победу над красными, одержанную накануне на хвалынском направлении. В дальнейшем его операции на правобережье Волги были достаточно успешными (против него действовали боевые отряды В. И. Чапаева). Летом 1918 года войска Махина на Вольско-Хвалынском фронте освободили от противника (красных) юго-западную часть Самарской и северную часть Саратовской губерний. В бою под Ливянкой 8 августа 1918 года бывший красный командарм, находясь на передовой, был ранен ружейной пулей в лицо (пуля угодила в правую верхнюю челюстную кость, войдя возле носа и выйдя в районе уха). Несмотря на серьёзное ранение, Махин до конца оставался в строю и продолжал руководить боем.
30 сентября 1918 года в бою под д. Васильевкой он будет повторно тяжело ранен; «за проявленное мужество и самоотвержение в боях против большевиков» отважного эсера произведут в полковники. 6 сентября Махин вторично взял Вольск, ворвавшись в город на плечах противника. Была наголову разбита Вольская советская дивизия (в результате операции погибли начдив и начальник штаба; было пленено почти 400 человек).
«Считаю его одним из доблестнейших офицеров, пользующихся полным доверием и уважением в войсках»[66], – так отзывался о Ф. Махине Главком Народной армии Комуча В. Болдырев.
После сдачи белыми Самары (7 октября 1918 г.) Махин будет назначен командующим Поволжским фронтом; с 9 октября – возглавит Бузулукский участок фронта (позднее – Бузулукская группа Юго-Западной армии).[67]
Такой вот «красный командарм-2».
Известно, что приказ о назначении Махина командармом подписывал командующий большевистским Восточным фронтом левый эсер М. Муравьёв. Исходя из этого, некоторые исследователи ошибочно считают, что комфронта был одним из участников эсеровского заговора, однако это, конечно же, не так.
Левые эсеры к тому времени полностью разошлись с остальными эсерами. Сразу после февральских событий 1917 года левое крыло партии эсеров, объединившееся вокруг газеты «Земля и воля», стало проводить антивоенную политику, осудив войну как империалистическую и требуя немедленно выйти из неё; кроме того, левая оппозиция требовала прекратить сотрудничество партии эсеров с Временным правительством и немедленно передать землю крестьянам. Они же приняли участие в Октябрьском вооружённом перевороте и поддержали партию большевиков.
