Виктор Сенча – Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая (страница 45)

…За всю войну тяжёлая военная машина вермахта потеряла без вести пропавшими лишь несколько сотен тысяч своих солдат и офицеров; количество же исчезнувших бойцов Красной Армии исчисляется миллионами. От Волоколамского шоссе до Потсдама – сплошь братские могилы советских воинов, многие из которых числятся как «неизвестный солдат»…

Немцы всегда отличались особой пунктуальностью – даже в вопросах смерти. А во время войны германская аккуратность не знала себе равных. Идёт боец в атаку, а на груди или в нагрудном кармане у него – металлический жетон с прорезью посредине. На каждой половине – личный номер, шифр. Закончился бой, на поле брани – сотни убитых. Как отличить, кто где? Вот тогда-то солдаты похоронных команд (команд погребения) выполняют простую, но важную работу: снимают с трупов жетоны, ломают вдоль прорези пополам. Одна половинка – для отчётности в штаб, другая… в рот убитому: разомкнули стиснутые зубы и вновь сомкнули. Всё, дело сделано: никогда никуда не денется эта половинка жетончика с драгоценным шифром. Даже через десятилетия в черепе останется…

У нас же – всё с точностью до наоборот. Писали солдаты карандашом на бумажонке свои личные данные: имя, год рождения, звание, где родился, данные ближайших родственников. Бумажка эта скручивалась и закладывалась в специальный пенальчик-медальон из эбонита, а та – хранилась в нагрудном кармане. Только как долго сможет сохраниться бумажка с надписью, пусть даже в эбоните? А если в болотной жиже или ржавой воде?…

Но и это не всё. Немец-перец, он ведь как: скомандовал фельдфебель: «Ахтунг! Предъявить жетоны!» – все и предъявляют. А русский мужик не таков. Молва пошла с сорок первого года: примета, мол, плохая и верная, если пенальчик тот со своею анкетою заполнить, жди беды скорой – убьют. А нет пенальчика – воевать, дескать, солдату и дальше без ранений и смертушки. Так уж получилось, что в сорок втором солдаты вообще без этих самых пеналов воевали. Именно тогда, в начальном этапе войны, пропало без вести (погибло или сгинуло в немецком плену) мужичков наших немерено. Не до того было, кровь людскую никто тогда не учитывал…

В сорок четвёртом, конечно, многое изменилось – и для немцев, и для нас. Драпая, гитлеровцы оставляли трупы своих соотечественников на наши команды погребения. Мы же, ведя наступательные бои, несли огромные потери – со своими бы разобраться. Хорошо, если пленных достаточно, тогда могилы на всех выкопают, в том числе – и для своих. Но при стремительном наступлении и на такое времени бывало маловато; порой мёртвых фрицев приходилось прикапывать местным старикам да бабам, иначе в тёплое время, знал каждый, до эпидемии недалеко. Какие уж тут жетончики-медальончики…

Однако после ожесточённых боёв, когда потери неисчислимые и все вперемежку, бывало, теряли мы и своих – предать бы земле, отметив место крестиком на карте. А выживших впереди ждали новые бои – где те карты с крестиками и люди, их поставившие?…

Насколько известно, в 437-м полку начальником трофейной команды был 34-летний лейтенант Крамаренко Иван Васильевич, который по совместительству отвечал и за похороны погибших бойцов части[193]. На фронте Крамаренко воевал с первых дней, с июля 1941 года; летом 1942 года, «действуя в составе заград. батальона», был тяжело ранен. В 1944 году, «работая временно начальником трофейной команды», неплохо организовал эту работу, выбившись в своего рода передовики.

В апреле 1944-го командир взвода снабжения 3-го стрелкового батальона лейтенант Крамаренко был награждён медалью «За боевые заслуги». Из наградного листа от 2 апреля 1944 года за подписью командира части майора Марьина: «…В течение января-февраля месяца 1944 г. им перевыполнен план заготовки металлолома на 50 %, за что имеет благодарность и денежную премию от командования корпусом».

Металлолом металлоломом, но на «трофейщиков» были возложены и другие обязанности – например, в перерывах между боями заниматься боевыми захоронениями павших товарищей. Эта работа, существенно отличавшаяся от плановых захоронений, имела свои особенности. О брошенных трупах немецких солдат и говорить не приходится – закапывали где придётся и как получится. Чаще в какой-нибудь огромной воронке, куда и скидывали всех подряд, если, конечно, уместятся…

Со своими сложнее. Хотя бы потому, что Приказ НКО СССР № 138 от 15 марта 1941 г. «О порядке погребения погибших военнослужащих офицерского, сержантского и рядового состава» составлялся, как мы понимаем, до войны, то есть до реальных событий, внесших существенные коррективы в исполнение его указаний. Поэтому вскоре вышел новый приказ НКО СССР от 4 апреля 1942 года № 106, в котором часть обязанностей по захоронению была возложена на местные Советы освобождённых районов. Когда стало ясно, что с поставленной задачей Советы явно не справляются, начальник Главного управления тыла Красной Армии издал приказ, обязывающий создавать специальные команды для захоронения убитых бойцов Красной Армии и трупов неприятеля на каждом фронте и в каждой отдельной армии; ответственными за захоронение погибших на фронте назначались начальники санитарных управлений. Начальникам команд погребения предписывалось изучать районы боёв на местности и по картам, вменялось в обязанности производить выявление и захоронение погибших не только на открытых пространствах, но и в лесных массивах. Одним из требований являлось захоронение умерших бойцов Красной Армии в строгом соответствии с инструкцией данного приказа.

Боевые захоронения существенно отличались от так называемых плановых. Под них не отводили специальных мест, и захоронения производились непосредственно там, где военнослужащие погибли. На сельских кладбищах хоронили редко – до них ещё нужно было добраться; ведь воевали-то в лесах, полях и весях… Либо приспосабливали какую-нибудь большую воронку, либо копали могилу, часто используя для этого труд пленных фрицев (они делали то же самое). Рыли не очень глубоко, понимая, что эти могилы временные, и тела боевых товарищей после войны потребуют перезахоронения.

Самая напряжённая пора для таких команд – это, конечно, стремительное наступление: тогда хоронили наспех, в воронках от авиабомб, в овражках, в придорожных кюветах и в любой более-менее пригодной для этого яме… Времени выбирать не было.

После проделанной работы начальником команды погребения составлялись схемы захоронений, а погибшие заносились в списки потерь части. Если умершего не удавалось опознать, таковой автоматически оказывался пропавшим без вести. Личные вещи и медальоны при захоронении изымались, как того и требовал порядок погребения. Однако далеко не всегда. И в этом тоже была проблема. Лучше обстояли дела с учётом погибших офицеров, но и их зачастую погребали совместно с солдатами – в частности в братских могилах вместе с безымянными. Случалось всякое…

В начале пятидесятых, едва государство частично восстановило народное хозяйство, принялись за гигантскую работу по перезахоронению останков павших бойцов в большие братские могилы. Сотни, тысячи братских могил по всей стране. И в каждой – бессчётное количество неизвестных солдат… Война есть война: где-то сгорели штабные документы, где-то прямым попаданием оказался уничтожен весь штаб… Больше всего пропавших без вести оказалось в первые годы войны – миллионы человеческих жизней, безвестно канувших в Лету…

В отличие от некоторых своих сослуживцев, отправленных вместе с ним в 183-й медсанбат, рядовой Эфрон до пункта назначения не доехал. На первый взгляд может показаться, что правду о произошедшем нам за давностью лет уже никогда не узнать. Но только – на первый взгляд. Возьму на себя смелость заявить, что, оперируя сегодня рассекреченными документами военной поры, можно достаточно близко – практически вплотную – приблизиться к разгадке многолетней тайны. С чего начать? Думаю, со скрупулёзного исследования доступных в наши дни когда-то засекреченных материалов.

Мы подошли к главному. Тридцать восемь военнослужащих 437-го стрелкового полка было отправлено в 183-й медсанбат. Как уже знаем, кое-кто из раненых в медсанбат был доставлен, а вот некоторые – нет. Например, красноармеец Эфрон, который бесследно исчез где-то на полпути к этому самому медсанбату. И, что очень важно, исчез, возможно, не он один, а… группа раненых. Вот она, реальная ниточка! Может, не один Георгий Эфрон пропал без вести?

Следовательно, нам предстоит внимательно разобраться в послужном списке каждого из этих тридцати восьми раненых солдат…

Первое, на что пришлось обратить внимание, работая в архиве: записи в некоторых документах 437-го стрелкового полка сделаны с существенными огрехами. Именно это заметно осложняло изыскательскую работу.

Так, вписанный в приказ как убывший «на излечение в 183 медсанбат по ранению» красноармеец Мушнин А.М. в списках части отсутствует – такой там не служил. Детальное разбирательство указало на то, что на лечение был отправлен красноармеец Мошкин Александр Михайлович, уроженец Ярославской области.

В бою за деревню Друйка был ранен бесстрашный ефрейтор Гайфиев. В приказах и даже в наградном листе на этого военнослужащего его инициалы несколько искажены: где-то его имя звучит как Тамир Мезамович, где-то – как Тимур Низамович. Лишь после того, как мне удалось связаться с военным комиссаром Кукморского района Татарстана (откуда был призван военнослужащий), инициалы героя были уточнены: Гайфиев Тимер Кезамович, 1924 г.р.