Виктор Саморский – Последний конвой. Часть 3 (страница 38)

Да кому вообще есть дело до народа? Бить палками на площади, если высказывают недовольство! А еще лучше — повесить. В назидание потомкам. Ибо нефиг…

Я тоже не знаю, как построить светлое будущее. Но я хотя бы не берусь за управление государством. Просто молча делаю свою работу. Да, местами грязную. Да, иногда с перегибами. Но лучше лишний раз перебздеть, чем допустить очередную революцию и последующий за ней кровавый террор.

Может, мы кого-то и отправили в ссылку на болота по ошибке, но зато спасли тысячи других жизней. Ну а что фашистами называют, обидно, конечно, но мы привыкли. Привыкли, что приходится делать грязную работу. Привыкли, что за нее нам плюют в морду. Утерлись, засучили рукава и пошли работать дальше, на благо народа. Хотя народ это, конечно, никогда не ценил, да и в будущем не оценит. Но такова правда жизни. Потому что если не мы, то кто?

Я не знаю другого способа остановить хаос. Только страх. Страх за свою жизнь. За жизнь близких. Это базовый инстинкт и самая сильная эмоция. Бояться — это нормально. Древний человек обязан своим выживанием страху, который помогал избежать опасных ситуаций. Храбрые защищали племя от нападок извне, и поэтому погибали первыми. Иногда не оставив после себя потомства. Те кто боялся — выжили и размножились. Так ген страха навсегда закрепился в ДНК. И его оттуда уже не выцарапать никак.

Не использовать самый надежный, проверенный эволюцией инструмент, было бы просто глупо. Вот отсюда и проистекают наши методы. Слухи и сплетни, подчас сильно преувеличенные, принимающие гротескные формы. Их специально распускают подконтрольные нам люди после нашей «настойчивой просьбы». А цель только одна — заставить идиотов бояться.

Самый лютый страх — это тот, который человек придумал себе сам. Пусть боятся ареста. Допроса в ЧК. Тюремного заключения. Ссылки на болота. Расстрела перед строем. Пусть вздрагивают, прочитав три заветные буквы, напечатанные на не очень качественной бумаге.

Страх парализует, заставляет включать разум, искать альтернативные решения. Иногда это помогает свернуть с кривой дорожки в самом начале пути, пока еще ничего фатального не произошло. Иногда — нет. Вот тогда и включаемся в работу мы… Нужно успеть остановить смуту, пока толпа не вышла на улицы громить магазины. Если это произойдет, то безвинных жертв не избежать.

Мы — волки, санитары леса. Если не убрать паршивую овцу из стада, она заразит бешенством всех. Нет ничего страшнее, чем обезумевшая от ярости толпа, которая от безысходности прет с голыми руками на пулеметы…

Что-то сильно ударило в ногу. Гейман скосил глаза вниз и мрачно выругался.

Ну что же вы, придурки, раненого добить не можете?

Снова очередь. Прикрылся «Калашом». Одна из пуль отрекошетила от ствольной коробки, вторая попала в деревянный приклад и расщепила его надвое. Развернул ствол покалеченного автомата в сторону нападавших и, зажав спусковой крючок, выпустил весь остаток магазина. Откинул бесполезный «Калаш» и достал любимый «Стечкин».

Хорошая машинка. Старая, надежная. Никогда не подводила.

— Ну что, дружище, мы с тобой сейчас немножко повоюем. Совсем чуть-чуть… А потом — на пенсию. Отдыхать. Мы с тобой это честно заслужили.

Сразу три пули вошли в грудную клетку, прошив тело насквозь, но он все еще был жив. Открыл было рот, чтобы крикнуть, но раздалось только хрипящее клокотание — горлом пошла кровь.

Ну что, твари, не так просто оказалось разделаться со старым чекистом?

Попробовал поднять руку с намертво зажатым «Стечкиным» и не смог. Перед глазами поплыло, фигуры наемников расплылись.

Но я все еще жив, — упрямо твердил ему мозг.

Осмелели, суки. В полный рост подходят. Думают, что я уже не опасен. Но я уже совсем не тот маленький еврейский мальчик за фортепьяно. Я теперь, черт возьми, опасен как никогда. Нужно только сосредоточиться и поднять руку с пистолетом.

Я опасен, только тем, что я все еще жи…

Глава 17

Лидия

27 февраля 32 года.

Все еще утро, бесконечно утро, а за ним — невыносимо длинный и жаркий день.

А потом подъехало это…

Даже правильного слова не смогу подобрать. Какая-то машина Судного дня. Гибрид автомобиля, трактора и паровоза. Спереди колеса, позади гусеницы, на крыше пулеметы. Короче — жуткая жуть! Страхолюдина — ни описать, ни представить, ни нарисовать. Авто-монстр. Дымит, коптит, тарахтит и лязгает на всю округу, но как ни странно — едет. В кошмаре приснится — со страху обделаешься.

Подъезжает это уродство поближе, из нее несколько наемников выскакивает, видимо, личные телохранители, а потом выбирается невысокий пожилой мужчина плотного телосложения. На вид — лет шестьдесят. Одет в изрядно поношенную военную форму песочного цвета. На голове куфия — традиционный арабский головной убор в виде платка, перехваченного жгутом. И вид у него самый что ни на есть серьезный, важный. Колоритный дед. Сразу видно — главарь всей этой шайки-лейки.

Тут мне сразу стало ясно, кто сейчас будет решать мою судьбу. И от этой мысли похолодело внизу живота, а по спине побежал маленький такой паучок страха и сомнений.

Ну все, думаю, Лидка, ты приехала. Конечная остановка. Можно выходить…

Не понравился мне этот старик. Ох, как не понравился! Лицо совершенно не отражает эмоций. Неживое, словно резиновая маска. Глаза маленькие, серые, колючие. Так и бегают. Осматривают, ощупывают, только что на вкус не пробуют. А глаза, между прочим, зеркало души. И если таково зеркало, то насколько же гадкой должна быть сама душа?

С другой стороны, если башку включить на полную мощность, то иного на мертвом континенте и не может быть. Чтобы просто выжить в пустыне, нужно быть не только физически сильным, выносливым и неприхотливым, но еще и жестоким от рождения. Иначе местные выловят, задушат и сожрут без соли и перца. А уж чтобы руководить всем этим наемническим сбродом и держать в страхе и подчинении местную округу, то придется все вышеперечисленные качества характера помножить на десять, а то и на сто.

Тем временем наемник подтащил меня к загадочному арабу, швырнул на песок и сложился в низком поклоне. Короткий обмен репликами на непонятном языке, из которого я узнала только одно слово — «окту». Значит, точно обо мне говорят. Но что за язык? На арабский не похож, на эсперанто — тоже. Неужели один из африканских диалектов? Как же мы друг дружку поймем? Не представляю! А поговорить надо. Ой, как надо! Без этого моя участь печальна и незавидна.

Я на всякий случай тоже поклонилась, тщательно скопировав позу наемника. Чтобы не подумали, будто я глупая белая обезьяна, неспособная осознать уровень величия собеседника. Судя по наличию телохранителей и транспортному средству, это и есть самый верховный правитель Африки. Не дай Бог оскорбить такого, башку мгновенно снесут, я и пискнуть не успею. Вон какие кинжалы здоровенные у всех.

А наемник продолжает тараторить что-то невразумительное на своем тарабарском наречии. Моментально вспомнилось фраза — «никогда сгоряча не стреляйте во врача». Понятия не имею, откуда она ко мне прицепилась, но только теперь я оценила всю глубину мудрости древних. Возможно, и бандит, что меня сюда приволок, тоже в детстве слышал похожую восточную мудрость. Как иначе расценить его благородный поступок? Мог ведь и не спасать от своих соплеменников, а стать в очередь для изнасилования и последующего убийства единственной бабы в захваченном лагере у белых.

Наконец-то наемник заткнулся, араб еще раз внимательно осмотрел меня с головы до ног. Хмыкнул многозначительно, а потом открывает рот и произносит:

— Только совсем глупые люди могли взять с собой в путешествие настолько прекрасную женщину и потом подвергнуть ее смертельной опасности.

Я так и осталась стоять с раскрытым ртом. Прекрасный английский, еще и приличное произношение. Даже у меня немного похуже будет, хотя в институте всегда имела твердую пять по разговорному и Medical инглишу.

— Слава Богу, — непроизвольно вырвалось у меня, хотя в этот момент я думала уже совсем об ином.

— О нежный лепесток жасмина, аромат которого олицетворяет любовь, чистоту и духовность. Каким восточным ветром тебя занесло в мою ужасную обитель?

Я несколько секунд честно пыталась сообразить, правильно ли я перевела фразу? Этот старый дурак пытается меня склеить, что ли? Или у них, у арабов, именно так принято разговаривать с женщинами? Ничего не понимаю!

Да и не хочу даже голову напрягать. Умение выживать в любых условиях и подстраиваться под характер собеседника — моя вторая натура. Это самое главное, чему я научилась, катаясь по экспедициям. Иначе — никак. Попрешь напролом, невзирая на должности, чины и звания, мгновенно буйну головушку сложишь. Ну и наоборот. Не будешь себя отстаивать — на шею сядут, ножки свесят, еще и погонять станут, чтобы быстрее и аккуратнее везла. А я вам не лошадь! Я маленькая и хрупкая женщина. Меня беречь, холить и лелеять нужно. На руках носить!

Подумала я, подумала и решила — да что я, совсем блондинка, что ли? Сказки Шахерезады в детстве читала, язык у меня неплохо подвешен, а мозги соображают быстро. Да я тоже так смогу! Особенно если жизнь от этого зависит…

— О, великий… — начинаю я, араб осторожно вставляет:

— Эмир.

— О, великий эмир, я просто счастлива встретить на пути в Эфиопию такого прекрасного, умного и талантливого собеседника, как вы.