Виктор Саморский – Линга Шарира. Третье возрождение Феникса (страница 2)

– Лови, урод! – коротко бросил он, нанося удар ногой в лицо.

Увернуться не успел, попало по зубам, рот сразу наполнился кровью. Артем не отпустил штанину, а дернул сильнее, Фикса потерял равновесие и плашмя брякнулся на тротуар. Артем ухватил его за одежду и пополз, подминая под себя, не обращая внимания на град ударов по почкам, спине, копчику, по обрубкам ног. Дополз, ухватил Фиксу за ворот куртки, развернул к себе лицом, и что есть мочи врезал кулаком в ненавистную харю. Всю злость вложил в один-единственный удар, но и его хватило – Фикса захрипел, забулькал.

Эх, хорошо вышло! Давно не дрался.

Радость победы оказалась недолгой, Упырь рассвирепел, лицо побелело и покрылось красными пятнами. Видимо, не привык, чтобы жертва сопротивлялась и пыталась дать сдачи.

Это тебе не с подростков дань собирать, бомжей гонять, да стращать «понаехавших» таджиков.

Подскочил к Артему и снова ударил ногой, целясь в лицо. Ухо взорвалось от нестерпимой боли, похоже на то, что ботинки подкованы, или как минимум, – дюбеля загнал в каблук. Артем непроизвольно вскрикнул, вопль утонул в шуме свалки. Упырь запрыгнул сверху, принялся бить и топтать ногами, стараясь попасть по беззащитной голове – шапка давно слетела и потерялась, на снег брызнула кровь, окрашивая алым.

– Нехорошо! – вдруг сказал кто-то не повышая голос.

Все четверо дружно повернули головы в сторону незнакомца. В свете уличных фонарей, при взгляде снизу, фигура мужчины лет тридцати, одетого в старомодное серое пальто, показалась очень высокой.

– Я говорю, – медленно и внятно повторил мужчина, – что нехорошо втроем нападать на одного, тем более, если он инвалид без ног.

– Он мне, кажетшя, жуб выбил, – прошамкал Фикса, в голосе явственно раздались плаксивые нотки.

– Ты хто такой ва-аще? – прохрипел Упырь, – Чего надо?

Со звонким щелчком в его руке пришел в боевое положение нож-выкидуха.

– Да я – никто, – грустно ответил незнакомец, – мимо проходил…

– Ну и вали отсюда, мимокрокодил, пока трамваи ходят, – рявкнул Упырь, принимая угрожающую стойку.

– Но-но, тише, ребятки, тише, – поднял сразу обе руки мужчина, – я драться не умею. Может, как-то мирно можно вопрос решить?

– Вали нахер отсюда, козел, пока мы тебя на лоскуты не порезали,– Упырь уже входил в раж, – я же тя ща нашинкую, придурок. У врачей ниток не хватит заштопать.

Все трое, забыв об Артеме на время, переключились на незнакомца, стали окружать полукольцом, прижимая к стене подъезда. Щенок достал и быстро надел кастет, Фикса тоже извлек из кармана нож «бабочку», стараясь держаться подальше от незнакомца, почти не переставая, сплевывал кровь на снег.

– Это Чертаново, дружок. Здесь я хозяин! – прорычал Упырь.

– Это вряд ли, – очень тихо, но внятно сказал мужчина.

Дальше события развивались стремительно. Видимо сообразив, что незнакомец отступать не собирается, Упырь шагнул вперед и нанес удар ножом, целясь в грудь. Мужчина ловко перехватил руку, выкрутил ее, одновременно ударил тыльной стороной правой ладони по носу гопника. Следующим ударом по лучевой мышце капитан выбил нож, ловко поддел его носком ботинка и отправил в сугроб. И сразу же, ударил Упыря еще раз, согнутым локтем в переносицу. Толстяк мгновенно обмяк и кулем сполз на припорошенный снегом асфальт.

Оставшиеся без вожака Щенок и Фикса испуганно попятились, «бабочка» и кастет как по волшебству испарились, будто и не было вовсе. Фикса примиряющее взмахнул руками, как бы говоря, что инцидент исчерпан.

– Стоять! – вдруг рявкнул на них мужчина, до боли знакомым приказным тоном, – падаль с собой заберите. Минус три на улице, замерзнет нахер.

Возражать никто не посмел, растерянные и разом притихшие гопники подняли дружка, потащили на себе к соседнему дому. Ноги вожака оставляли две неглубокие борозды на снегу.

Мужчина подошел и наклонился над Артемом.

– Ну как, парень, жив? Ух ты и красавец! Завтра вся рожа синяя в крапинку будет.

– Нормально! – выдавил Артем и сплюнул кровь, – говоришь, драться не умеешь?

– Не умею, – развел руками тот, – не научили. Убивать умею, а драться – нет.

Артем быстро прикинул в уме.

– Военная разведка? – спросил он.

– Почти, – усмехнулся Ерохин, однако уточнять не стал.

– Я по движениям спецподготовку вижу, – Артем прищурился, правый глаз стремительно заплывал, контуры незнакомца двоились, – нас учили иначе.

Молодой еще, – размышлял Артем, – либо старлей, либо капитан. Скорее всего, ГРУ, тогда точно капитан.

Мужчина перевернул коляску в вертикальное положение, протянул Артему ладонь, и когда тот обхватил протянутую руку крепким рукопожатием, рывком, и практически без усилий, поднял парня с земли и усадил в покалеченное инвалидное кресло.

– Будем знакомы, Петр, – снова протянул руку незнакомец.

– Артем.

Не спеша пожали руки. Артем вдруг захотел поблагодарить, но так и не решился открыть рот. К чему слова, и так все понятно, в подобной ситуации он тоже не прошел бы мимо.

– Так, ну что тут у нас? – задумчиво пробормотал капитан, разглядывая поломку коляски.

– Да все, пиздец ей, – раздраженно махнул рукой Артем, – металлолом.

По квартире он, конечно, сможет передвигаться и ползком, но вот холодильник и газовая плита отныне будут недосягаемы. У холодильника морозилка сверху, в ней половина курицы осталась. Суп можно было бы сварить, на несколько дней хватило бы. Но как дотянуться? Разве что холодильник опрокинуть…

И денег почти нет, пенсия только на следующей неделе. За какой хрен коляску ремонтировать? Теперь даже без хлеба придется сидеть. На улицу как выбираться? Ползком? Артем чуть не застонал от досады, стиснул зубы и сжал кисть в кулак, давно не стриженые ногти вонзились в ладонь.

Не дождетесь, суки!

– Ясно, – распрямляясь, сказал капитан, – сварка нужна.

У него в руке появилась маленькая пластмассовая коробочка, неярко засветилась зеленым.

Сотовый, – догадался Артем, – престижная игрушка, наверное, бешеных денег стоит.

– Алло, Митрич, это Ерохин беспокоит, – протараторил капитан в трубку, – записывай адрес.

Он быстро и без запинки продиктовал адрес Артема.

Странно,  подумал Артем, откуда случайный прохожий знает номер моей квартиры? То есть, он не просто шел мимо и увидел драку?

– Возьми с собой инструмент и сварочный аппарат прихвати. Тут моему другу, – Ерохин внезапно подмигнул Артему, – нужно инвалидное кресло слегка подшаманить.

Несколько секунд слушал неразборчивое бульканье в трубке.

– Нет, Митрич, до утра никак, он же без него, как без рук, – Ерохин на секунду замялся, – ну в смысле, как без ног. За сколько сможешь добраться? Сорок минут? Отлично, нас устраивает. Да, как обычно. Я завтра к тебе заеду, пузырь завезу.

Ерохин нажал отбой, и спрятал телефон в карман.

– Ну, рассказывай, как же тебя угораздило? – он кивнул на ноги парня, – Чеченская?

– А что тут рассказывать? Духи в зеленке растяжку поставили. Слишком поздно заметил, ребят предупредить успел, а сам…

– Ладно, не дрейфь, парень. Что-нибудь придумаем. Коляску я тебе новую привезу, но только дня через три-четыре. Раньше – никак. А эту сейчас Митрич починит. Поехали, что ли?

Он ухватил коляску спереди и потащил по ступенькам. Артем, как мог, помогал ему одним колесом.

– А пока мы с тобой слесаря ждем, дружище Артем, ответь, тебе часто снятся сны?

Глава 2

Россия. Московская обл. г Химки.

27 января. 2003 г. 06:10

***

Во сне Лена опять рисовала свою Картину…

Семен Михайлович, преподаватель по изобразительному искусству, неоднократно поправлял, – Елена, нужно говорить «писала». Она всегда соглашалась, не спорила, не вступала в дискуссию, ничего не доказывала старому и мудрому учителю. Только мысленно произносила, – все пишут, а я рисую. И даже сама не знала, почему так поступала.

Что это было? Глупое упрямство, желание противоречить авторитетам, отстаивание собственных убеждений, пусть даже и не всегда верных? Скорее всего, нет. Где-то там глубоко внутри себя она знала, что права. Чтобы не утверждал Семен Михайлович и орфографические словари, но пишут книги, а картины все-таки рисуют.

Это упрямство внутри нее было всегда. Мама говорит, что передалось по наследству от отца, и почему-то всегда начинала плакать, хотя к тому не было никаких причин. Сколько не пытала Лена, вытянуть из мамы подробности не удавалось. Какой-то комплекс запускал свои коготки в израненное сердце, и мама наотрез отказывалась разговаривать.

После того как из семьи ушел папа, в квартире появилось множество икон и сомнительной религиозной литературы. Мама очень часто плакала и все больше замыкалась в себе. В сорок шесть лет она выглядела древней старухой.