Виктор Рогожкин – Горизонты времени (страница 6)
Этот самый стук вернул меня в действительность.
Делать нечего, нужно идти знакомиться с хозяином. Внизу живота опять засвербело. И я решил не торопиться. Размял конечности, прошёлся вокруг телеги, слушая, как под ногами похрустывает утоптанная земля, вперемешку с крошками соломы.
Окрестности большого двора уже теряли свои контуры в темноте. У каждого участка, где что-либо делали люди, висел интересный, с трепыхающимся огоньком, видимо, керосиновый фонарь. Пламя, словно живое, вздрагивало от ветра, порой бросая причудливые тени на заборы и стены строений. Все места, где совершалась любая работа, я видел отсюда очень отчётливо. Люди же, вряд ли видели меня в сгущавшейся темноте.
Электричества тут явно не было от слова «совсем». Сколько мы ехали – нигде я не видел ни электрических столбов, ни проводов. На это я уже давно обратил внимание. Как и на то, что в этом дворе, да и во всей округе, жизнь продолжала идти в старинном ритме – неторопливо, но надёжно, без суеты, в простом труде, который скреплял всех обитателей этого места незримыми узами общего быта и забот.
Да… Приплыли…
Другого объяснения быть не может – Витькина машина реально закинула меня в далёкое прошлое… Вот тебе и горизонты.
Чужое время. Чужие люди.
Меня затрясло. В груди холодела паника, словно кто-то сдавил ребра ледяными пальцами. Я уже понял. Это не сон. Это не розыгрыш. Всё, что я знал, всё, что было привычным – исчезло. Нет возможности позвонить. Нет интернета. Нет даже электричества. Только скрип телег, запах навоза и гудящий в ушах страх.
Какого черта я здесь делаю? Как я выберусь обратно?
Мысли метались, сбивались в хаотичную кашу. Я судорожно втянул воздух – пахло деревом, дымом, чем-то кислым, тяжёлым. В голове мелькнуло: так, успокойся, надо просто… просто выжить…
Шаг вперёд. Главное – не показать страха.
Меня приняли пока совсем неплохо. Я осознаю, где сейчас нахожусь. Но сколько продлится это везение?
Я судорожно сжал кулаки, чтобы унять дрожь. Появились мысли. Держать себя в руках. Удержать позиции. Не провалиться.
Я решился.
Глубокий вдох – и уверенным шагом поднялся на скрипучее деревянное крыльцо. Доски чуть подались под ногами, словно хотели напомнить – здесь всё другое, не твой мир.
Рука легла на тяжёлую резную дверь.
Толчок.
Она скрипнула, поддаваясь. В нос ударил запах старого дерева, свечного воска, едва уловимой сырости.
Я шагнул внутрь.
Этот запах всколыхнул во целый пласт моей памяти. В висках сдавило от нахлынувшего воспоминания – та самая злополучная охота, на которую прошлой зимой затащил меня друг Петька.
Сам я никогда не любил охоту. Вытаскивать жизнь из живого существа – не моё, да и к лесу в мороз я всегда относился с уважением, без желания лезть туда без острой необходимости. Но Петька был настойчив.
– Да ты прикинь, охота будет супер! Я тебе отвечаю. Лося возьмём, одна ляжка твоя! – азартно подначивал он, сверкая глазами.
Я поддался.
За рулём «Нивушки» сидел его отец, дядя Паша. Мы долго тряслись по заснеженной дороге, пока не увязли всеми четырьмя колёсами в снегу. Замёрзли страшно, пока вытаскивали машину, а потом, уже продрогшие до костей, пошли по лесу.
Ни лося, ни даже тетерева Петька с отцом так и не взяли. Вместо добычи нам досталась в лицо снежная крупа, пронизывающий ветер и чувство полной беспомощности.
А когда опомнились – оказалось, что машину давно потеряли из виду, и тропа, по которой шли, привела нас вовсе не туда, куда рассчитывали.
Повезло, что наткнулись на избушку егеря.
Тот, увидев нас, только крякнул, смерил взглядом наши посиневшие лица, неподвижные от мороза пальцы и, не задавая лишних вопросов, молча подкинул дровишки в печь. Потом поставил на стол кружки с горячим чаем, хлеб.
И тогда в воздухе был этот самый запах.
Старого дерева, лёгкой гари, палёного керосина. Терпкий, обволакивающий, впитывающийся в одежду, в кожу, в память.
Помню, как мы, осоловевшие от тепла, рухнули на лавки, забыв и про охоту, и про холод.
А потом, когда вернулись домой, я неделю валялся с гриппом и с тех пор даже слышать не хотел о новых вылазках на природу.
Войдя в дом, я огляделся. В свете лампы проступали знакомые черты деревенского жилья: длинная лавка, массивный деревянный стол, к которому, казалось, приросло несколько некрашеных табуретов. Направо – дверь, налево – занавеска, за которой угадывались тени. Из-за неё доносился глухой полушёпот.
Я напряг слух и разобрал голос Сидора:
– А ещё он люльку свою поджигал без огнива! Да дым пущал чуть не на сажень!
Не успел я удивиться, как дверь скрипнула, и в комнату вышла сухонькая бабка с морщинистым, как печёное яблоко, лицом. Глаза её блестели лукаво, но голос был хриплым, сухим, точно её всю выветрило северным ветром.
– Добрый вечер, барин! Проходи, мил человек, вот там хозяин изволит вас принять, – скрипуче проговорила она, указав на занавеску, и тут же исчезла во тьме дома.
Сидор, завидев меня, тут же переменил тон и уже ровным, будничным голосом докладывал:
– Сторговался я за селитру, батюшка, два рубля – пять мешков, а просили-то все десять! А вот и барчук Андрейка, довёз его до вас, теперь позвольте мне откланяться!
Высокий бородатый мужчина, сидевший за столом, не глядя, сунул что-то в руку Сидору, который тут же исчез за дверью.
Затем хозяин, как я понял, это был он, развернулся ко мне, чуть прищурил глаза и произнёс:
– Здравствуйте, молодой человек, как вас звать-величать?
Энгельгардт
При свете уже знакомой мне керосиновой лампы я разглядел самого Александра Николаевича. На первый взгляд, его возраст был очень солиден, но я понимал, что ему не больше сорока лет.
Серьёзный. Одет в красную фланелевую рубашку. Небольшая бородка с начинающейся сединой. Волосы до плеч. Внимательные глаза с уголками, опущенными вниз.
Опешивший, я стоял, и разглядывал знаменитого профессора как реликвию минуты две.
Пока снова не услышал его голос. – Проходите, проходите, очень прошу, вот сюда, пожалуйте, садитесь.
Он поднялся ко мне навстречу, и я заметил, что он был немного пьян.
А Энгельгардт продолжал расспросы, не дожидаясь ответов от меня:
– Вы не ужинали? Авдотья! Подай на стол голубушка, да поскорее! Откуда пожаловали?
У меня перехватило дыхание, ведь от начала этого разговора зависела вся моя дальнейшая судьба. Как объяснить, кто я и откуда? Ведь тут, в этом времени я – никто, и зовут меня – никак!
Ещё и Васька чёрт знает где! В трудные моменты у меня всегда включается наглость.
– Александр Николаевич, меня к вам привела сама судьба. Рассказать об этом я могу только исключительно конфиденциально, – я постарался сказать это очень уверенно и тихо.
Стало заметно, как у него дрогнуло лицо, и дёрнулась скула. И тут опять вспомнились его «Письма из деревни».
Ведь абсолютно всех незнакомцев, нагрянувших к нему неожиданно, он наперво считал проверяющими из столицы или большими начальниками, приехавшими именно по его душу. Такие люди вызывали у него чувство неизвестного страха. От этого он и пил – «для успокоения». В одно время я читал, что он даже чуть не спился, но сам всегда себя считал практически не пьющим.
– Нет! Вы только не подумайте! Я – не проверяющий по вашу душу, и не из губернии, и не из Петербурга. Меня зовут Андрей, и я – лично к вам. Не переживайте, я думаю, что вам очень повезло, что я теперь в вашем как бы полном распоряжении.
Старательно вспоминая его не раз прочитанные рассказы о деревне, я подбирал понятные для этого времени слова.
При этих словах взгляд Энгельгардта будто просветлел, пьяного остекленения в нём не осталось ни капли.
– Говорите тут, у меня нет тайн ни пред кем в этом доме, – сказал он почему-то очень громко.
Наверное, думает, если что пойдет не так, будут свидетели.
– Поверьте, сделать этого я никак не могу! – я вспомнил, как всё слышно из прихожей. – Только наедине и без возможности услышать нас со стороны.
– Хорошо, пройдёмте в мой кабинет, – он насупился и показал рукой идти вперёд.
Плотные дубовые двери закрылись за нами.
Хозяин сел в массивное кресло с высокой спинкой, неторопливо выдохнул и пристально осмотрел меня с ног до головы. В его взгляде читалось любопытство, но и настороженность. Потом он слегка кивнул, указывая мне на соседнее кресло.
Я опустился в него, ощущая, как подо мной прогибается старая, но крепкая обивка. Александр Николаевич тем временем потянулся к полированному столу, взял пузатый графин, налил прозрачную жидкость в небольшой гранёный стакан и, чуть прищурившись, спросил: