Виктор Рогожкин – Горизонты времени (страница 5)
– Ляхтроная? Не иначе немецкое али шведское! Терпеть не могу все заморские штучки, – Сидор немного успокоился.
Полчаса ехали молча…
– Одёжа у вас чудная… – вдруг сказал он. – Наша питербурхская или неметчинская?
– Вообще-то – Англия.
– То-то и оно. Ненашенское, видно сразу, – Сидор явно успокоился.
«Ну, уж не твой ватник…», – подумал я и лёг на мешки.
Обед на свежем воздухе
Вскинув голову и взглянув на небо, парень вдруг засуетился, раскрыл свой холщовый мешок, выудил и развернул некое подобие чистой по его меркам материи, накинул её на ближний тюк, устроив импровизированный стол. Затем уверенными движениями извлёк откуда-то сало, охапку зелени, добротный на вид каравай, несколько пожухлых яблок и огромный, покрытый рыжими пятнами ржавчины, но всё ещё острый, как бритва, тесак. Не обращая внимания на шатающуюся телегу, он, как мог, нарезал всё это и разложил на тряпке.
– К обеду дело идёт, барчук, – весело подмигнул он мне. – Что Бог послал, кушай. Рогожка свежая, чистая, за скатерть сойдёт. Становиться не буду – барин шибко поторапливал. Ты подкрепись, через пару часов ужо встанем, конь малость отдохнёт, и дальше пойдём.
Я не привык есть сало без хлеба, поэтому схватил ломоть каравая и откусил с жадностью. Жевал долго, но чем дальше, тем тяжелее было сглотнуть. В горле словно вспыхнул огонь, будто не хлеб ел, а горсть колючек.
Прокашлявшись, я с трудом выдавил:
– Это что за хлеб такой?
Сидор, не спеша пережёвывая, отмахнулся:
– Дык неурожай был в прошлом году. Бедствуем. Хорошо, что хоть пушной хлеб сейчас кушаем.
В голове всплыли слова из записок Энгельгардта: «Пушной хлеб приготовляется из неотвеянной ржи, то есть – из смеси ржи с мякиной, мелется прямо в муку, из которой обыкновенным образом печётся хлеб. Хлеб этот представляет собой тестяную массу, пронизанную тонкими иголками мякины. Вкусом он – ничего, как обыкновенный хлеб, питательность его, конечно, меньше, но самое важное неудобство – это то, что его трудно глотать, а непривычный человек и вовсе не проглотит, если же и проглотит, то потом всё будет перхать и чувствоваться какое-то неудобное ощущение во рту…».
Вот это самое неудобное чувство я сейчас и ощущал.
Невыносимо захотелось пить. Я взял яблоко, откусил – ужас, кислятина – и выкинул.
Сидор, увидев это, прихватил со скатерти оставшиеся два яблока и быстро сунул себе за пазуху.
– У тебя есть что-нибудь попить? – прошипел я извозчику сквозь сухость во рту.
Сидор неспешно порылся в глубине сена и достал глиняный горшок, закрытый такой же глиняной крышкой.
– Вот есть кринка квасу, за десять копеек в губернии у старухи купил, только осторожно, не пролейте – больше у нас питья нету. Дальше – только вода из Днепра.
Квас оказался на удивление вкусным. Терпкий вкус с кислинкой мгновенно убрал все проблемы с першащим горлом.
– Как Вержу перейдём – там мосток через Днепр – так и привал сделаем.
Ещё через час, проехав пару раз по скрипучим шатким мостам, мы, наконец, остановились.
Сидор распряг коня, стал его поить и кормить, а мне объявил час отдыху.
Конь явно устал, мотал головой, его бока покрылись испариной. А я, успевший вздремнуть в повозке, пошёл к реке – очень захотелось смыть с себя пот и охладиться.
Но искупаться так и не получилось – подход к Днепру был илист и зарос высоким камышом. Оттуда злостно орали лягушки. Купаться на песчаной отмели берега около мостика я тоже не захотел. Там несколько мужиков громко галдели и, пялясь на меня, мыли своих лошадей.
Обойдя окрестности по большому кругу через подлесок, справив нужду и обожрав случайно найденный куст мелкой дикой малины, я вернулся к телеге.
Сидор уже запрягал.
– Сидор, а кто ты будешь у барина? – надеясь вытянуть из него как можно больше информации, начал я новые расспросы.
– Я у него по особливым наказам буду! – важно подняв голову, ответил парень. – Могу козу заколоть, могу – телёнка, по извозу тоже мастер, в огороде помогаю. Меня Ляксандр Николаевич очень уважает!
После этого привала парня будто прорвало. Как только тронулись, он начал непрерывно мне о чём-то рассказывать, совершенно не спрашивая и не напрягая меня самого – это меня вполне устраивало, ведь моя «легенда» о появлении на пути Сидора была «шита белыми нитками».
– Сейчас обернём Микулино, а там – Попово, осталось через Гостинку и сразу будет Митино, а оттель до дома – ужо рукой подать… – рассказывал парень.
Потом пошёл разговор, как его брат случайно загнал скотину на пар к зажиточному крестьянину, жившему с ними по соседству, как его судил сам волостной и повелел за потраву посечь плетью. Дальше Сидор начал говорить про свою бабу-солдатку. Как я понял, они не были женаты, но уже жили вместе. Женщина просто не дождалась своего мужа с войны.
Я был удивлён, вот дела…
Этот парень – в свои-то восемнадцать лет! – давно живёт полноценной половой жизнью со взрослой женщиной, полностью обеспечивая её по хозяйству. Да и разговор он вёл степенно, по-взрослому неспешно, добавляя себе особой важности.
Однако быстро в этом времени взрослеют парни…
Гостинка оказалась совсем мелкой речкой, причём Сидору пришлось спешиться и помогать коню перетащить нашу повозку, ибо никакого моста через эту речку не было и в помине.
– Давай, Гаврила, поднажми, – поторапливал коня Сидор.
Мне тоже пришлось слезть и помогать.
Как ни берёг я свою одежду, всё же замочил брюки и перепачкал кроссовки, да и толкать телегу через брод – скажу вам – так себе удовольствие. Одна радость – прохладная вода остудила кожу, которая, как я уже думал, воспалилась от жары.
Безо всякого стыда Сидор разделся догола, бросил на сено свои вещи сушиться, а потом, когда перебрались через брод, запрыгнул, в чём мать родила в телегу, и погнал коня дальше.
Я тоже помыл в реке кроссовки, обтёр их сухим сеном из телеги, снял остальную одежду и остался в своих мокрых белых трусах.
Изредка – махая вожжами, оборачиваясь и поглядывая на меня – голый парень почему-то тихо усмехался, роняя ниже плинтуса мою самооценку. Наконец он не выдержал и сказал со смехом:
– Ты, барчук, как баба в етих панталонах!
Но мне было уже всё равно. Монотонное цоканье сделало своё дело – я откинулся на душистое сено и вырубился.
Прибытие
– Тпр-у-у…
Я проснулся и подскочил в телеге.
Начало темнеть, когда телега свернула с дороги направо и въехала в огромный двор. Ничего не объясняя, Сидор резво спрыгнул с неё и куда-то убежал. А около повозки появился старик со странно искривлённой челюстью. Он придерживал нашего уставшего и дёргающегося коня, неспешно распрягал и, шепелявя почём зря, разговаривал с ним:
– Ну-ну, Гавря, добро, доехали. Щас овса тебе дам малость…
Мужик распряг и увёл коня, а я, оставшись один в телеге с мешками, быстро нащупал среди мешков свою одежду, натянул на себя и резво спрыгнул с повозки.
Сначала я увидел высоченный, зачем-то вкопанный посередине двора столб и только потом обратил внимание на окружающих меня людей.
С явным любопытством поглядывая на меня, они до темноты торопились закончить свои дела. Кое у кого в руках мелькали лучины и светильники. В воздухе пахло дымом, прелым сеном и чем-то ещё, неуловимо знакомым.
Один из мужиков, прищурив глаза, шагнул ближе и хрипло спросил:
– Чего ж ты, барчук, запоздал-то? Сумерки уж, добра не ведает поздний гость…
Я не успел ответить, как из-за ворот появился Сидор, махнул им рукой:
– Да не браните, свой он, свой! Дорога, поди, долгая была, устали все.
Толпа несколько расступилась, давая мне пройти. В груди ощущалась лёгкая настороженность – место было незнакомое, люди смотрели сдержанно, будто оценивая. Я шагнул вперёд, стараясь не подавать виду, что сам не до конца понимаю, где мы и что нас здесь ждёт.
– Здравствуйте! – сказал я какому-то мужику помоложе, который стоял у сарая.
– И вам не хворать! Проходь в хату, барин, – он показал рукой на крыльцо, а сам шустро нырнул в темноту другой деревянной постройки.
Мимо его ног прошмыгнула старая собака и, не обратив на меня внимания, засеменила дальше по своим делам.
А вокруг меня люди продолжали заканчивать долгий, полный забот день. Молодая полная девушка загоняла овец в хлев на ночь, женщина постарше несла куда-то вёдра с парным молоком, видимо вечерний надой. Кто-то таскал из колодца в большую бочку воду, а вихрастый мальчишка тащил на вилах сено в коровник.
Я попытался сосчитать всех работников, но, люди сновали туда-сюда так часто, что мне это не удалось. А маленький мирок вокруг меня продолжал жить своей особой жизнью, размеченной привычным трудовым распорядком, где каждый знал своё дело. Всюду слышалось мерное шуршание, цоканье копыт, плеск воды. Запахи – тёплого молока, сена, прелых досок, земли – смешивались и создавали ощущение надёжности этого быта, крепкого, давно устоявшегося порядка.
Темнело очень быстро. Ночь наползала на двор мягко, придавая строениям неясные очертания. Где-то в отдалении вскрикнула птица, в хлеву громко всхрапнула лошадь, а от дальнего края двора донёсся глухой стук – вероятно, кто-то закрывал амбарную дверь.