Виктор Ремизов – Анабарская сказка (страница 8)
И всем ясашным людям учинить заказ крепкий под смертною казнью, чтоб иноземцы никто никоими мерами государевых людей торговых и промышленных не грабили и не побивали и кулемников не пустошили. А кто из них учнут торговым и промышленным людям какую тесноту и обиды, и грабеж чинить, и тем иноземцам по государеву суду быть в смертной казни[34].
А самому тебе Данилке и служилым людям к ясашным иноземцам держать ласку и привет и ничем их не изобижать. И торговых и промышленных людей по тому ж беречь. И самим к торговым и промышленным людям для своей бездельной корысти ничем не приметываться и тесноты и налоги и никакой обиды не делать.
И не взяв государева полного ясаку, самому с служивыми людьми у иноземцев свои товары на мягкую рухлядь не менять. И торговым и промышленным людям заказ о том учинить крепкой, чтоб у иноземцев до ясашного сбору ни соболей и никакой мягкой рухляди не покупали. А буде которые торговые и промышленные люди учнут в своих зимовьях с иноземцами на мягкую рухлядь торговать, и зернью[35] и в карты играть, и вино, и пиво, и мед, и брагу и табак держать – тех торговых и промышленных людей и купленную их мягкую рухлядь присылать в Якутский острог за поруками.
А собрав государев ясак, на весну, как даст бог, быть в Якутский острог с казной по самой полой воде за льдом.
А буде вы с товарищи не учнете по сей наказной памяти всего исполняти и вашим нерадением и оплошкою в государеве ясашном сборе не учините прибыли, или учнете в ясак худые и голые и вешние соболишка и недособолишка имати, или государевых добрых соболей и лисиц и бобров учнете переменять на свои худые соболишка, или государевою соболиною казною учнете корыстоватца, или ясашным иноземцам обиду и тесноту и насильство учнете чинити или аманатов своим небрежением упустите, или торговые и промышленные люди учнут в своих зимовьях с иноземцы торговать или каким воровством воровать, пьяное вино и пиво и мед и брагу и табак держать, и с иноземными жонками блядничать, а вы их не учнете от того унимать, или посулы[36] и поминки себе у них от того учнете имать, или к торговым и к промышленным людям для своей бездельной корысти учнете не по делу приметоватца, или сами в зимовье вино пиво и мед и брагу и табак и зерновые кости и карты по тому ж учнете держать, или нерадением своим и оплошкою до тех мест не дойдете и зимовья не поставите, и тебе Данилке с товарищи за то по государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича указу быть в жестоком наказанье.
А для чертежа и толмачества послан с вами служилой человек Савка Рождественец. А как он в какой государев острожек придет, и кому эту государеву память покажет, давать ему место, где ему чертеж делать, и свеч, и чернил, и бумаги, коли у него нужда будет. И указывать без утайки про все, о чем он пытать будет. Про реки и рыбные ловли, и про иноземцев жилища и занятия, и про пути их летние и зимние и волоки с реки на реку, чтоб никакой остановки в том деле не учинилось.
Ему же с великим радением, добрым мастерством и не мешкая, составить чертеж морских берегов со всеми падающими в них реками, и сами те реки. Сколько теми реками ходу парусом или греблею, или бечевою до их вершин и где какие пороги, и расспрашивать про те реки подлинно, как те реки зовутся и отколева вершинами выпали, и можно ль какими судами по ним ходить и суда на ней делать. И какие люди по тем рекам есть и чем кормятся, и скотные ли люди и пашни у них есть ли, и хлеб родится ли. Составить тот чертеж с росписью рыбных ловель и оленных переходов, а тако ж рек, пригожих для волоков и переходов через хребты каменные на другие великие реки и в другие новые земли.
А коли сыщется река великая, гожая для грани между Якутскими и Мангазейскими землями, учинить ее гранью и начертать подлинно».
Так выглядела борьба за мягкую рухлядь между государем, воеводами, служилыми, промысловиками и торговыми людьми и, наконец, иноземцами, насильно втянутыми в этот оборот. Для последних до прихода бородатых людей с Руси соболя были не самым нужным мехом.
Наказная память была обычная, похожую только что дали и приказчику будущего острожка Семену Вятке. За нее он и лаялся.
– Аманата почему мне поручаешь? Он же у Семена останется? – спросил Данила воеводу.
– Построите зимовье, отпишешь его на Семена, а пока ты, пятидесятник, всему голова! Чтобы меж вами с Семеном ни склоки, ни драки не было.
– Откуда знаете, что родники аманата за Оленек ушли?
– Нижнеленские тунгусы челобитную подали. Жалуются, многие, мол, их роды туда сошли от дурного казачьего насильства. Там их ищите.
Данила молча скручивал грамоту.
– Сколько с тобой казаков? – спросил Урасов.
– Четыре, да мы с Иваном, да вяткинских четверо, гулящий[37] один попросился… Ну и уставщик Васята Рыжий.
– Зачем плотника берешь? Тут ему дел мало?!
– Острожек надо будет ставить, карбаса им поделать. Васята не первый раз со мной, он и кормщик добрый… Совсем ведь людей нет.
– Ну да, дюжина всего получается, – хмуро согласился воевода.
– Дал бы еще пяток казаков, про те места плохо говорят.
– Бабьи глупости! До моря с другими кочами дойдете, а там Бог поможет! Сторожá пусть спят поменьше!
Воевода выпроводил дьяка, и они остались вдвоем с Данилой. Урасов прошелся, царапая подковками деревянные половицы, заговорил доверительно:
– Я в наказ про Анисима Леонтьева с его казаками не стал писать, на словах тебе скажу: если найдешь живым-здоровым да с рухлядью доброй, внуши ему, дураку, чтобы, не мешкая, в Якутский собрался. Придет с повинной – прощу! Так и скажи ему! А воспротивится – в колодку его и сюда доставишь! – Урасов задумался надолго. – Коли нет их уже в тех местах, сыщи тех, кто о нем знает, и расспроси доподлинно. Хошь лаской, а хошь под батогами – чем Анисим промышлял три года и куда делся?! И сколько рухляди собрал? Мне о нем верные сведения нужны.
Урасов опять замер, нахмурив лоб.
– Толмач для меня пусть тоже чертеж составит, да глядите не споите малого!
Странным получался поход – дел воевода написал невпроворот, а людей не дает и промышленников с собой брать не велит. Данила молча смотрел на Урасова, еле держался, чтобы не улыбнуться. Все это для него уже было не важно, пятидесятник твердо решил не ходить туда, не знаю куда, и не искать то, не знаю что. На него уже пахнуло волей с низовьев великой реки Лены. Оттого и на душе было спокойно.
– Ладно! – Воевода стал застегивать кафтан. – В три коча поплывете. Твой, торговый коч купца Свешникова, да государево судно с вами отправляю.
Дьяк выдавал бумагу Савве. С недоверием смотрел на безусого толмача в круглых очках. Пытался объегорить, да не очень выходило.
– Еще давай, – упорствовал Савва, – указали тебе выдать пять дестей[38] бумаги чистой и десть вчерне составлять – с одной стороны чтоб чисто было!
– Пять дестей?! – негодовал дьяк. – Ты знаешь ей цену-то?
– Не твое дело, давай!
– А вчерне можно и на бересте чертить, умеешь? – Дьяк считал, слюнявя палец, сбивался со счета и начинал заново.
– Умею, давай, что велели. И три склянки чернил добрых. – Савва все за ним пересчитывал.
– Что же ты, и чернил намешать не умеешь?
– Умею, давай, что написано!
Дьячок долго рылся в своих загашниках, пробовал чернила и наконец все выдал.
– Ты мне скажи, служилый… – Дьяк следил за тонкими, как будто и детскими еще пальцами чертежника, уверенно перебиравшими листы. – Тебе сколько же годов?
– Все мои! – Голос у Саввы был басистый, но иногда срывался на тонкий ребячий.
– Ты что же за птица такая, что тебе велели столько бумаги отсчитать? Никому еще так не давали!
– Я – важная птица! – плутовато прищурился Савва, заканчивая счет.
– Вижу-вижу, эвон как с тобой Петр Петрович разговаривает! Говорят, самого тобольского воеводы парнишка?!
– Бери выше – царский опричник! – Савва замотал каждую десть в отдельную холстинку, бережно сложил все в сундучок. – Ну, бывай, жадина, не хватит бумаги – в Москве в Сибирском приказе скажу на тебя, что обсчитал! Вот выдерут тебя!
К вечеру коч был полностью загружен немалыми казацкими припасами. Воевода денежного содержанья так и не дал, но, уступая Даниле, велел отпустить всем полное годовое жалованье мукой, крупами, толокном и солью. Запас харчей был важнее денег, а кроме того, по Лене ниже Жиганского начинались совсем дикие места, самому нерасторопному можно было выменять у иноземцев или оголодавших промышленников соболька или добрую лисицу на хлеб. Служивые кто одекуя и бисера набрал для мены, кто котел медный, ножей и топоров. Запретного табаку, ясное дело, многие потихоньку принесли на коч. И крепкого хмельного.
В корме судна была устроена казенка. С узкими оконцами и приподнята над палубой, внутри широкие лавки. Там просторно поселились Данила, Иван, Васята Рыжий и толмач Савва Рождественец. В грузовом отсеке ближе к носу колмогоровские казаки и служилые Семена Вятки настелили сплошных полатей. Сам Семен плыл с женой – крещеной тунгуской Настасьей – и маленькой дочкой. Два промысловика с собаками пока ночевали на берегу. Они попросились вчера вечером, и Данила, в нарушение запрета воеводы, решил взять их с собой.
На судне все уже спали. Данила с Иваном и Васятой о чем-то негромко разговаривали у костерка возле самой воды. Покуривали трубочки. Из-за горы бочек, разгруженных с соседнего дощаника, сначала раздалось громкое сопенье, а потом возник кузнец Михайла Переяславец. С огромной сумой и деревянным бочонком на плече.