Виктор Ремизов – Анабарская сказка (страница 10)

– Ну-ну. И куда же мы путь держим?

– А куда Господь направит! Люди в Европах через большой океан ходят! – Данила примолк, во взгляде явилось что-то непокорное, хищное, будто сам через тот океан собрался. – Помню, первый раз шли с батей в Мангазею, сентябрь уже, холодно, ночь – глаз коли, батя мне путь по звездам объясняет, про дальние края рассказывает. Я малой совсем был, а на всю жизнь в душу врезалось, будто вчера было… Не помешал бы нам батя в кормщики!

– Добрый был помор, любил морем гулять! Оно и забрало, царствие небесное!

Иван перекрестился, а Данила застыл взглядом в ленскую даль впереди, где смешивались весенние вода и небо. Сам видел лицо отца, спокойное, никогда не гордое, батя был кормщик от бога, и это, кто с радостью, кто с завистью, признавали все, но он словно не понимал в этих человеческих доблестях, не нужны они ему были, или молчал, или отшучивался на людские глупости. Данила был такой же, даже и внешне похож, но было в его натуре и что-то еще, что не очень ему самому нравилось… Может быть, желание стать таким же знаменитым, что и отец, и чтобы это признали все. Данила временами думал об этом, и ему стыдно становилось перед отцом.

Жизнь на коче устраивалась. Промысловик Трофим Малек наладил в носу судна балаган-навес из холстины и там спал со своим кобелем по кличке Черкан. Комары, которых прибывало с каждым теплым днем, по какому-то уговору – а может, Трофим, как лесной человек, слово какое знал! – их не трогали. Кобель был некрупный, волчьего окраса и, что встречалось нечасто, охотно разрешал себя гладить, даже и улыбался при этом. Днем Трофим привязывал пса на самом носу коча, и тот всю дорогу сидел остроухим изваянием, изучая просторы реки. Иногда задирал умную морду и напряженно ловил запахи, текущие с высокого берега, порой шерсть на его загривке поднималась дыбом, он вскакивал, перетаптывался и все озирался на людей, не понимая их спокойствия.

Другой промышленник, Григорий Ворона, очень берег свою промысловую собаку, никто и не знал, как ее зовут. Он устроился подальше от всех, внутри грузового отсека, среди бочек. Испуганно поджавшего хвост пса спускал по лестнице на руках, там и привязывал. Пес боялся Григория и был трусливо послушен, но нравом лют – при виде серого кобеля, а особенно Настасьиной кошки устраивал страшный рев на всю реку, и палка не сразу помогала.

Дверцы казенки заскрипели кожаными петлями и распахнулись. Оттуда сначала появился зеленый ящичек-ларец, потом вылез Савва. Кивнул Ивану и Даниле. Разгреб пальцами спутавшиеся темные волосы, привычно закинул их назад и затянул кожаным ремешком в конский хвост. Пояснил, как будто извиняясь за их несуразную длину:

– Хочу померить, на сколько за год вырастут… – В близоруких глазах толмача и правда было малопонятное, но и серьезное любопытство.

– Смотри, кабы пьяные казаки с девкой не попутали… – ухмыльнулся Иван.

– Две недели осталось… – Савва достал очки и стал протирать бархатной тряпицей.

Данила все больше жалел о толмаче. В казаки могли записать и в четырнадцать лет, вместо умершего отца или брата, но они и служили на побегушках, от этого же чуднóго тобольского недоросля немало зависело в их походе. Пока он только спал, лишь поесть поднимался, да с Настасьей разговаривал по-тунгусски и что-то записывал в книжицу.

– Ты про тот дальний кут[41] за Оленьком что-нибудь знаешь?

Савва все тер очки, слеповато разглядывая Данилу, наконец надел их. Взгляд сделался уверенным:

– Про него никто ничего не знает.

– Ты говорил, чертил сибирские реки? – В голосе Данилы открыто сквозило недоверие. Он и спросил, чтобы услышать что-то такое же, как и про длинные волосы.

– Все чертежи, что служилые наглядкой составляют в дальних землях, в Тобольск везут. Мы с отцом снимали с них переводы и в Сибирский приказ отправляли.

Савва достал из ларца пластину высушенной бересты, острое костяное шильце и уверенно провел изогнутую линию:

– Так вот Лена течет, рядом – Оленек, они к якутскому воеводству приписаны, дальше на западе – Хатанга-река в Ледовитое море падает – там уже мангазейские казаки ясак собирают. На эти реки какие-никакие чертежи или словесные росписи есть, а тут – между Оленьком и Хатангой – ничего.

Все молча рассматривали Саввин рисунок.

– Тебе из Тобольска про Анисима Леонтьева чего-нибудь наказывали? – спросил Данила.

– Не знаю такого.

– Десятник. С шестью казаками исчез в тех краях, – пояснил Иван. – Чертежик от них есть, как их морем болтало. Покажи человеку!

Данила сходил в казенку. Развернули столбец с рисунками и записями. Его не раз, видно, мочило и сушило. Савва склонился над хрупкой бумагой. Где-то была явно изображена береговая линия, но сами росписи размыло, какие-то строки отпечатались на обратной стороне.

– Я глядел, там не разобрать ни хрена! – Данила потянулся забрать столбец, но Савва не дал.

– Можно я себе оставлю? – В глазах толмача была такая настойчивость или уверенность, будто он это прочтет, что пятидесятник поморщился, но убрал руку.

– Оставь на время… – Данила повернул к себе бересту с рисунком. – Край-то вы необъятный в Тобольске придумали, тысячи верст во все стороны…

– Почему в Тобольске? Это я сам.

– Как ты можешь такое мыслить, если из тех мест нет ничего?

– Путь по Лене хорошо известен. – Савва не обращал внимания на издевку пятидесятника, повернул к себе рисунок. – Так вот, путь с Нижней Тунгуски по Вилюю идет, по нему росписи и чертежи есть до самой Лены, и про Хатангу немало известно. Так должно быть! – Толмач уверенно водил шильцем по бересте, видно было, много об этом думал. – Путь по Вилюю тысячи две верст, поэтому и между устьями Хатанги и Оленька должно быть похожее расстояние… Тысячи полторы, может, и две морем идти.

– Как еще там морской берег залег, могут и большие мысы выходить… – Иван управлял судном, время от времени заглядывая в Саввин рисунок. – Что же, никто не ходил теми морями?

– Неизвестно. Ни чертежей, ни росписей. – Савва задумался. – Если бы ходили, то и Таймыр должны были обойти… про него думают, никак его не одолеть. Неизвестно, как далеко на север уходит.

– Не обойти, говоришь? – машинально повторил за Саввой пятидесятник, не отрывая взгляда от чертежа. – Где-то здесь он? – Данила ткнул пальцем в край бересты.

– Кто?

– Таймыр.

– Ну да…

Такие гадания были делом обычным. Земли, куда забрались люди с Руси, были огромны и незнаемы. Все, кто шли первыми, действовали наугад, по наитию, опираясь на рассказы иноземцев да на свой опыт. Некоторые и не возвращались – или выходили совсем другими путями. Общего представления о новых государевых землях не было, и вообразить их было никак невозможно. Путевые записи мало кто вел. Обрывочные сведения, что стекались в Тобольск, не сходились, а часто и противоречили друг другу. Бывало и такое, что, корыстничая, промышленники нарочно путали дело – вдвое и втрое увеличивали расстояния, рассказывали басни о высоте хребтов по пути, а то и вовсе утаивали разведанные собольи реки.

Данила все разглядывал рисунок. Этот Савва был не такой пустой, каким показался поначалу, похоже, что и знающий, Даниле и самому на мгновение зачесалось пройтись тем неведомым морским берегом на запад от Лены, но это длилось недолго. Вспомнился воевода с его распоряженьями о ясаке, Леонтьеве и чертеже. Выполни он этот наказ, в следующий раз опять отправит куда захочет. У Урасова не бывало по-другому… Пятидесятник нервно сдавил челюсти. Как собак на поводке держит, а кто он без нас?!

Данила глядел в бересту, а сам думал, что этого очкастого парнишку – будь он хоть семи пядей во лбу – можно в Жиганском остроге оставить. Напоить и забыть! Нет чертежника – не надо и чертить.

– Немало тебе рисовать! – усмехнулся Данила и отдал бересту.

– Курбат Иванов за полгода все верховья Лены на бумагу нанес. Там мы с ним и пашни, и сенокосы обмеряли, тут этого нет… – спокойно стал рассказывать Савва, убирая бумаги в ларец. – А тебе, Данила, не по нраву это дело?

Данила не знал, что Курбат Иванов еще и чертежи составляет, хотелось расспросить, но что-то мешало. Этот странный мальчонка говорил с ним как с равным. Да еще и угадывал его мысли. Он молча развязал кисет и достал трубку.

– Данила на восток хочет! Дырку найти, откуда солнце нарождается! – улыбнулся Иван, наваливаясь на сопец.

– В Тобольске получили наказ от государя большой чертеж всей Сибири изготовить! – В голосе Саввы была все та же не сильно понятная, раздражающая пятидесятника уверенность. Так говорил, будто сам и собирался все начертать.

– Наказать-то невелик труд, да как такое сладить? – Иван вынул из-за пазухи трубочку и протянул Даниле: – Напихай-ка и мне табачку, друже… Ты из Тобольска сколько сюда добирался? Полгода! А отсюда до Индигирки еще столько же, а когда и год, да за теми реками еще рек – не счесть! Туда и попасть-то непросто, а ты – начертать!

Данила с досадой прищурился на поднимающееся солнце, а может, куда-то еще дальше, куда не пустил его Урасов. Этот чертежник с бабьими волосами все же смутил его своими рассужденьями – не по годам умные были глаза у парнишки. Пошел к очагу за огоньком. Вернулся с дымящимися трубками:

– Сам тобольский воевода наказ тебе давал?

Савва пожал плечами, будто раздумывая, кивнул: так, мол, и было.