Виктор Ремизов – Анабарская сказка (страница 4)
Данила с Лыковым сидели при сальной свечке, накурили так, что друг друга не видели.
– Два коча надо закладывать, с одним никак. – Иван неодобрительно скреб начавшую уже плешиветь голову. – Острожек будем ставить, служивые поплывут со всем заводом, с кормом на два года. Тяжеленько будет. Да где еще того Анисима искать… И во льдах в два судна опаски меньше! Чего молчишь?
– Воевода и на один коч денег не дает. Узнал, что у нас лес заготовлен, говорит, вернетесь – расплачу́сь.
– Надо с торговыми потолковать…
– Урасов велит одним идти, чтоб торговые о тех путях за Оленек ничего не знали! – Данила замолчал, во взгляде – железо. – Пойдем как есть, Анисима искать не будем!
– А как же… – растерялся Иван.
Данила молчал. Его через колено согнули идти на эти пустые розыски, и он не чувствовал обычной радости от предстоящего похода. И даже наоборот – не собирался исполнять наказ воеводы. Как – он пока не знал.
– Два коча да с пушечками бы, хоть пару пищалишек затинных! – продолжал осторожно рассуждать Иван, не особо понимая намерений товарища.
Данила глядел все с тем же мрачным видом, о своем думал. Поморщился на пушечки, он их не любил, не видел в них смысла.
– На свои деньги два коча не осилим?
– Куда?! Соболей и на сотню рублей не продали. Кочи да парус запасной, якоря, канаты новые… Опять же харчи да свинца-зелья[20]… Цены-то якутские! – Иван, опасаясь, как бы Данила чего другого не затеял, бодрился, втягивал товарища в походные заботы.
– Коней наших продать надо. Уставщиком[21] Васята будет?
– Ну, он и мужиков наймет на плотбище[22]. – Иван помолчал. – Что еще там за реки? Дай бог лета за два управиться, никто ведь не бывал.
– До ленских низовьев спустимся, там посмотрим… – перебил товарища Данила. – Недели три, пусть месяц.
– Не загадывай! – строго перекрестился Иван. – Мало мы ледяной каши хлебали?
Иван видел – не все говорит Данила Колмогор, затаил на Урасова.
– А чего нам в тех низовьях?
– Высадим служилых, что он нам с собой навязал, сами на Колыму уйдем!
– Вот те на! – Иван потер лоб, соображая. – Опасное затеваешь, Данила.
– Не опаснее, чем в море. Зато сами по себе будем!
– А Михайла Стадухин? Он мужик с ноздрей!
– Поглядим, кому Бог пособит, дальше Индигирки сейчас нет никого, просторно… – Данила поморщился и уже веселее махнул рукой по кудрям. – Может, Мишка где по пути застрянет, авось не встретимся.
– Тем более кóрма надо на два года брать, а то и на три… – Иван хмуро морщил лоб. Ему все это не очень нравилось, но Данилу уже было не остановить.
Пятидесятник кивнул, соглашаясь с запасом харчей. Замолчали, обдумывая каждый свое. Иван нагнулся в оконце, там уже давно было темно. Февральская ночь стучала снежком в замерзшую слюду.
– Хотел домой уйти, на Руси помереть… Опять с тобой собираюсь. – Иван помолчал. – Стар я сделался для дальних рек, обузой тебе буду.
– Ты уже ходил домой, Ваня… Ты по дороге с тоски помрешь!
– Так и есть, друже, сам-то старый, а душа как у молодого, любо ей плыть куда глаза глядят… Ничего другого и не надо.
За порогом кто-то потоптался, оббивая снег, толкнул дверь. Вошел невысокий узкоплечий мужик в овчинном тулупе до пола, снял шапку, привычно крестясь на икону в красном углу. Это был Семен Вятка, казачий десятник.
– Здорово, что ли… – Семен размотал кушак и сел на лавку.
– Здорово.
– Воевода велел мне с вами плыть… – Взгляд обиженный, будто только что помоями облили. Он у него всегда был такой.
– Вот те на! – благодушно ощерился Иван. – Куда же ты собрался такой кислый?
– Ты, Иван, рано скалишься, про те края одно дурное поют. Я у воеводы снова на Омолой просился, а он меня вон куда! Гибели моей хочет!
– Чего говорят? – спросил Данила.
– А то сами не знаете? Народ-то над тобой посмеивается!
– Говори что знаешь! – зло оборвал его Данила.
– Чубука-юкагир, что в аманатах сидит, рассказывает, за Оленьком родовые места оленных тунгусов. Они, мол, дикие, никого туда не пускают. Юкагиры на что бедовые, а в те края никогда не суются.
– Ты, Семен, страху-то поубавь, так про все новые места брешут. – Иван приглядывался к десятнику: не пьян ли?
– Так, да не так, мне на Омолое шаман рассказал, за Оленьком большая река есть, больше Оленька!
– Как же зовется? – спросил Иван.
– Не помню, он ее по-своему называл. Мол, по всей той реке шаманы заправляют. Во главе всех родов – шаман, значит. А есть у них главный надо всеми – как будто человек, да с оленьей головой! Чего лыбишься, дурак?! Когда время драки приходит, шаманы тех тунгусов вместе с оленями какой-то травой в раж вводят. Хоть с пищали, хоть из пушки пали! Как пьяные – ничего не боятся, и пули их не берут! А из луков с той дурной травы на полверсты садят!
Семен говорил негромко, но с нажимом, взгляд тревожный.
– Оттого Анисим с людьми и сгинул! Ни слуху ни духу! За три-то года всяко пришел бы кто али от тунгусов вести долетели б. Баба у Анисима в Якутском да ребятишек трое. – Семен потер лоб. – У воеводы шаман есть, надо его на расспрос поставить: так ли оно все про те пределы?
– И крест святой не помогает? – спросил Иван серьезно.
– Не знаю, должно бы помочь, да врать не буду. За той большой рекой у басурман священные места лежат. Они туда раз в году обязательно ходят. И ленские тунгусы ходят, да никому не говорят. Там болота и болота, непролазь, а среди тех болот горушки торчат, и у каждого тунгусского рода своя гора, а на ней истуканы вкопаны! Там они и молятся. Чего, думаете, воевода туда никого не пускает?! Аниську вон послал с шестью казаками – не вернулись! Теперь нас, тоже малым числом шлет!
Вятка замолчал, обиженно поглядывая на мужиков. Заговорил снова, понизив голос:
– Либо надо в три коча плыть, с большим отрядом, с попом и пушками, промышленников с собой взять… либо отбояриться от этого дела! Не пойдем, мол, и всё! Сколь он народу вам дает?
– Не знаем пока… Промышленников не велел набирать, – ответил Иван.
– Вот и мне тоже, да они и не пойдут.
– Чего это?
– А чего их доселе на тех реках нет? Они везде раньше казаков успевают, а не слыхать, чтобы соболей оттуда везли! Про идолов-то, видно, истинная правда! Самое дурное место!
– Что-то ты придумываешь, – поморщился Иван. – Промышленник за соболем и в ад полезет!
– Лыбишься?! Вы нам острожек поставите, да и нет вас. А мне два года сидеть! Ночи там длинные!
– От нас-то чего хочешь? – Данила глядел на Семена, а сам думал, как от него избавиться в низовьях Лены.
– Не пойдете отказываться?
– Пустое дело… – ответил за Данилу Иван, чуть не брякнул про челобитную Колмогора, но сдержался. Про нее и так все знали.
Семен посидел, хмуро поглядывая на попутчиков, сам раздумывал о чем-то, об идолах или о воеводе, которого он боялся не меньше, нахлобучил шапку и, сокрушенно качнув головой, поднялся.
3
Воевода Урасов вышел на крыльцо, разглядывая небо. Солнце только-только показалось над лесом, как будто и пригревало, напоминая о нескорой еще, но весне. Постоял, раздумывая о чем-то необязательном или даже приятном, и привычно направился в сторону приказной избы. По дороге заглянул в ближайшую тюрьму к аманатам. Казак, дремавший на лавке в сенях, встал, громыхнув тяжелой казенной саблей, и поклонился.
– Отопри!
Казак заскрипел ключом в замке. Аманатских тюрем было несколько, в этой держали тунгусов с Вилюя, восемь человек. Молодые и старые. Встали с лавок и соломы на полу при виде воеводы, все в теплой одежде. Урасов осмотрел их молча, с деревянным безразличием. Даже от запаха подтухшей рыбы не поморщился. Еще в начале своей сибирской службы, общаясь с остяками, он придумал вести себя так, чтобы они считали его за какого-нибудь их бога. Поэтому и смотрел не мигая, словно истукан.
Вышел, нагнув голову в низкую дверь:
– Чего не топите?
– Дак сейчас затопим, Федор за дровами ушел…
– Чего раньше не затопили? Сам же мерзнешь, дура!