Виктор Ремизов – Анабарская сказка (страница 15)

Как и многих пришедших с Руси, Сибирь его изменила. Жадности не убавилось, но богатство стало измеряться вольностью жизни: соболями, рабами, которых можно было дешево купить, а можно и погромить, и теми неведомыми на Руси сказочными щедротами, что давали леса и реки. В острожки посылали на двоегодицу[45], и все это время он был хозяином не только самому себе, но и всему вокруг, до чего дотягивались его руки.

На Руси у Семена остались жена и двое детей, но он, помаслив попа, женился еще раз, это совсем не было чем-то необычным. Настасью Семен взял ради толмачества, денег не пожалел, жены-толмачки были в большой цене. Он и женился на ней, чтобы не отняли, простую ясырку могли и силой забрать ради толмачества.

В Жиганский пришли светлой ночью 26 июня, на Давида-земляничника. Сначала в рассветном тумане показались невысокие башни и стены острога на обрывистом мысу, потом стали видны карбасы у берега и мачты больших судов, что стояли за мысом в просторной курье тундряной речки Стрекаловки.

Коч, подталкиваемый гребями, неторопливо оборачивал мыс. Входил в речку. После высоких стен Якутского острог казался совсем невеликим. С церковкой и тремя башнями, окруженный простым островерхим тыном в два роста. Отстроенный на самом мысу, он хорошо был защищен водой и обрывом. Речной залив, где держали суда, тем же высоким берегом был укрыт от ветров.

– Доброе место, – согласно кивали мужики. Это было первое жилье за десять дней пути.

Недалеко от берега стояли на якорях два новых коча. Еще один, окруженный подпорками, достраивался на берегу. Доски для него брали с дощаников, что приходили с грузом с верховьев Лены. Сам острог спал, печи не дымили, и даже петухи еще не проснулись.

Спустили и подвязали парус, Иван распоряжался казаками в карбасе, завозившими причальные канаты. Данила не без ревности рассматривал новые кочи.

Выросшему у Белого моря Даниле Колмогору, в предках которого были одни мореходы и в котором текла, как шутили, соленая кровь, на реке всегда было тесно, даже на такой большой, как Лена. У морской воды и цвет-то всегда другой. И запах!

Он родился в 1604 году в Мезени. Мать умерла, когда был совсем малой, ходить еще не умел, и он рос с отцом, проводившим бо́льшую часть жизни в море. Качка, дождь, буря, соленая волна из-за борта – все это он знал с пеленок. В десять лет отец отдал мальчишку прислужником в монастырь – учиться грамоте. Эта скучная, несытая и во многом непонятная жизнь, полная зубрежки церковных текстов, тычков, а то и розог, а чаще обычной черной работы, длилась три года. В тринадцать он уже навсегда встал рядом с отцом.

Отец Данилы был знаменитый беломорский кормчий. Водил суда на ближние и дальние промыслы, не раз ходили на Печору и в далекую Мангазею. Зимовали там. Даниле было девятнадцать, когда отца, молодого еще, навсегда унесло на промысловой льдине в открытое море. Случилось это недалеко от дома – в Мезенской губе. Это не было чем-то необычным, многие поморы заканчивали свою жизнь в ледяной постели, но Данила с отцом были одним целым – он случайно не оказался на том промысле, и это их кровное единство было разрушено. Зачем-то Господь забрал отца, но оставил Данилу – последнего из Колмогоров-кормчих. Он нанялся на судно к торговому человеку и ушел за Урал – туда, где остались их с отцом большие мечты.

В Мангазее все повернулось не так, как он думал. Данила носил знаменитое поморское прозвище, но именитым был его отец – торговые люди не решались доверить двадцатилетнему парню свое судно и товары. Отец всю жизнь был вольным мореходом и никогда не служил на государевой службе, но у Данилы выбора не было, пришлось утверждать себя, и он записался рядовым мангазейским казаком – на казенных перевозках всегда не хватало умелых мореходов. Он потерял свободу, но стал самостоятельно водить кочи и дощаники по Оби, а потом и по Енисею. Через четыре года он уже был десятником, под его началом составлялись отряды из нескольких судов, и имя Колмогор вернулось в ряды первых кормчих.

Постепенно, лет за пять-шесть, боль от потери утихла – отец в прежнем облике ожил в сознании Данилы и снова встал рядом. Они часто разговаривали, и отец – веселый и некорыстный – с издевками не одобрял Даниловых казенных заслуг, но мечтал о вольных морских просторах, неведомых путях за Енисей и еще дальше – туда, где из-за грани земной, торжествуя над миром, поднимается солнце.

Так Данила Колмогор оказался в самом дальнем воеводстве Руси.

Торговый и казенный кочи подвели бортом к берегу, растянули канатами и кинули сходни. Вскоре на пыльной дороге, спускающейся от острога, появились пешие и конные. Кто-то и нарядно одетый. У кочей зашумели, народу все прибывало. Это были первые суда из Якутского после долгой зимы.

Вечером Данила с Иваном отправились в острожек. Он был совсем небольшой, промышленники, вернувшиеся с промыслов, ставили свои балаганы и чумы за стенами у въездных ворот. Внутри же было тесно, два десятка изб жались друг к другу, амбары под припасы да тюрьма с решетками и сторожем. Были и две лавки, купец Свешников стоял возле одной из них и наблюдал, как его люди торгуют привезенными тканями, посудой, оружием и еще много чем. Хлеб и соль продавали на берегу возле его коча.

Втроем со Свешниковым пошли к приказному Жиганского острожка пятидесятнику Архипу Ворыпаеву. Хромой ярыжка нес за купцом бочонок с дорогим фряжским[46] вином.

Изба приказного строилась еще при основании острога и была небольшой, но топилась по-белому. Иконостас в углу сверкал начищенными окладами. Всю горницу занимал накрытый закусками стол, за ним сидели таможенные, кто-то из казачьих начальников и торговых людей, рядом с хозяином – десятник Евсей Кокора.

Кокора, так же как и Данила Колмогор, был помором[47], мореходом не в первом поколении. Среднего роста, светловолосый и не очень разговорчивый, он был уважаем как открыватель дальних берегов Студеного моря, а значит, и новых собольих рек. Евсей считался не только умелым, но и, что важнее, удачливым, и торговые люди заносили Урасову щедрые посулы, чтобы их судами руководил именно он. Сейчас Евсей собирался морем на восток с большим отрядом промышленных людей. Два новых коча, что видел Данила у берега, ждали скорого отплытия.

Приказной пятидесятник Архип Ворыпаев управлял Жиганским второй год, богатства, что шли через его острог, исчислялись десятками тысяч соболей. Кафтан и поддева на нем были из дорогих английских и бухарских тканей, а выпивали и ели из тяжелых серебряных кубков и такой же посуды. Подсвечники с восковыми свечами, щедро освещавшие застолье, были хорошей европейской работы. Его жена, как и он сам, была из Великого Устюга, но бо́льшую часть жизни провела среди иноземцев, и стол был накрыт скорее на тунгусскую руку – отварное оленье мясо, строганина из мороженой нельмы с ледяного погреба. Хлеб же и пироги настряпаны добрые, только что из печи.

Разговаривали про долгую зиму, мирных и немирных тунгусов, юкагиров и даже оседлых якутов, что сходили с привычных мест, не желая быть под высокой царской рукой. Архип вспоминал, кто зимовал, а кто проезжал, – Жиганский стоял на летних и зимних путях к Студеному морю. На дальние промыслы каждый год уходили сотни и сотни людей.

С приезда торговых, промышленных и гулящих людей бралась явчая пошлина, за проезд через острог – проезжая. За выдачу самой проезжей грамоты брали еще и печатную пошлину. Избная бралась за постой на гостином дворе, амбарная – за хранение в казенных амбарах и торговлю в лавках. Владельцы судов платили посаженную налогу, саней – полозовую, а с верховых лошадей – вьючную.

Брались налоги и за взвешивание на казенных весах весчих товаров, и за измерение хлебных запасов казенной мерой. Продажа без этих обязательных измерений запрещалась.

Покупатели лошадей и коров платили пошерстную и роговую пошлины.

Продавать пленных иноземцев – ясырей и ясырок – было запрещено специальным указом еще со времен царя Бориса Годунова, но такое случалось, и нередко, и не считалось чем-то предосудительным. Была и пошлина с таких продаж, она называлась «записная головщина».

Самые же большие налоги собирались в Жиганском, когда добытчики шли в обратную сторону, – каждый десятый добытый соболь забирался таможней Архипа Ворыпаева. Если же промысловик продавал этих соболей, то должен был отдать еще одного.

Архип, кроме подношений, богател еще и тем, что держал большой табун якутских лошадей, которых отдавал внаем, под кабальную запись или продавал промышленным и казакам, что уходили на Оленек, Яну и Индигирку конным путем. В Якутском добрый конь стоил десять-пятнадцать рублей, здесь – в два и в три раза дороже. Алексей Свешников только что купил у Ворыпаева две дюжины лошадей, и часть его промысловиков собирались через каменные хребты на реку Оленек. Свешникову же предстоял длинный кружной путь на судне – вниз по Лене, потом морем до устья Оленька, а там подниматься по Оленьку до промысловых угодий.

– Сколько же твоим промышленникам ходу? – жуя пирог, любопытствовал Иван Лыков. – Хребты, говорят, там немалые.

– Недели полторы, мужики прошлую зиму там промышляли, дорогу знают, – отвечал Свешников. – Избушки поправят, кулемки поновят, дров наготовят, а к концу июля, даст бог, и мы со всем грузом подойдем. Евсей говорит, от ленских устьев до устьев Оленька совсем недалеко… – Свешников с вопросом в глазах повернулся к Кокоре.