Виктор Озерский – Мёртвая петля Ткачёва (страница 6)

6. Гулькевич Николай Васильевич(1817-1876) – статс-секретарь, тайный советник, управляющий делами Кавказского комитета. В 1875 году при железнодорожной станции Гулькевичи, построенной на его землях, возник одноимённый посёлок (с 1961 года – город).

7. Гулькевич Константин Николаевич(1865-1935) – российский дипломат, советник посольства в Константинополе(1913); посланник в Норвегии(1914-1917); посол Временного правительства в Швеции(1917-1920). В двадцатые годы – советник Ф. Нансена, Верховного комиссара Лиги наций по делам беженцев; с 1931 года – член Административного совета этой организации.

8. Остер – один из древнейших городов Украины (Черниговская обл.).

9. Нежин – уездный город Черниговской губернии (прямое расстояние до Киева – более 100 км.).

10. Передков Милий Георгиевич(1888-?) – выпускник Александровского военного училища(1908); в 1913 году окончил авиаотдел Офицерской воздухоплавательной школы; в Первую мировую войну – младший офицер одиннадцатого корпусного авиаотряда, был сбит во время воздушной разведки и попал в плен(1914).

11. «Ньюпоры» – самолёты французской фирмы стояли на вооружении в русской армии в 1912-1915г.г. и использовались в учебных целях до 1925 года.

12. С 1 января 1961 года в результате денежной реформы бутылка «Столичной» стала стоить 3 рубля 12 копеек.

4. КАК ТРЕНЗЕЛЬ В ГЛОТКЕ

На праздничном обеде, под раскидистой тютиной, Ткачёв долго не задержался из-за Глаши. Большинство из собравшихся считалось людьми образованными, интеллигентными: инженеры, учителя, медработники, – но она на правах председателя домового комитета взяла на себя обязанности распорядительницы стола.

Глаша была женщиной дебёлой, додельной. И хотя ретивым коням трензеля никогда не вставляла – не пришлось, однако умела, как говорится, брать быка за рога.

Общепитовские тарелки с вылинявшими бирюзовыми цветочками, алюминиевые вилки, ложки и одной крови с ними серебристо-белая кастрюля с аппетитно пышущей картошкой и посыпанным сверху золотисто поджаренным лучком, гранёные стаканы – вся эта застольная утварь выдавала своё первоначальное жизнеустройство.

Мужа с войны Глаша не дождалась. Только похоронку. До пенсии доработала поварихой в общепите. Трёх дочерей сама выкормила, в люди вывела. Они теперь жили своими семьями. Последняя, Любанька, съехала как раз перед заселением сюда Ткачёва.

Весной пятьдесят пятого, после Тайшетлага, Вячеслав Матвеевич, являясь иностранным подданным, отказался возвращаться в Югославию. Несколько лет ютился за перегородкой у своей племянницы, поэтому полученную от властей сырую полуподвальную каморку принял с радостью. И не беда, что для больного пожилого человека туалет с выгребной ямой в конце двора, а печка в коридоре. Зато отопление газовое, и зеркало – заднюю стенку, отдающую тепло в комнату, можно нагревать сколько хочешь и работать, никому не мешая. Жалко лишь – Дины нет рядом.

…Сидельцам «сибирской академии» разрешалась переписка с близкими родственниками, но только проживавшими на территории Советского Союза. За десять лет он не имел ни одной весточки. Едва появилась возможность, Ткачёв направил запрос в министерство иностранных дел СССР и получил обнадёживающий ответ: «Гражданка Ткачёва Надежда Сергеевна в 1953 году выехала из Югославии во Францию, где и проживает до настоящего времени, находясь в доме престарелых». Правда, чуть позже, будто ледяным душем ошпарили: «Установить адрес Вашей жены, якобы проживающей во Франции, не представляется возможным».

Все годы разлуки она его ждала, искала через старых друзей, знакомых, через консульство. И наконец, однажды узнав из какой-то эмигрантской газеты о возвращении из заключения на Кубань мужа и генерала М.К. Соломахина, смогла через Михаила Карповича переправить свой адрес Ткачёву…

За столом, напротив Вячеслава Матвеевича, сидели симпатичная армяночка Ася и семья инженеров Стравинских с сыном Анатолием, старшекурсником политехнического института. Ася была доброй феей для пожилого генерала. Она работала фельдшером на «Скорой помощи» и не единожды спасла его во время сердечных и лёгочных обострений.

После того, как выпили за первого героя космоса, старик с улыбкой стал наблюдать за недовольным ворчанием отца Толика, когда жена накладывала в его тарелку картошку, заодно вылавливая к ней из кастрюли лоснящийся в масле лучок; затем положила солёный огурец, кусочек селёдки и по ходу дела приговаривала:

– Закусывай! Закусывай сейчас же! С утра ничего не ел. На голодный желудок быстро опьянеешь.

В ответ Стравинский-старший потихоньку, шепотком, огрызался: «Ладно – перестань»,– и украдкой озирался по сторонам, слегка сконфузившись, что привлёк к себе всеобщее внимание.

«Дина! Милая Дина! В каждом письме волнение, тревога за меня. Непрестанно зовёшь к себе,– в эти секунды вдруг почему-то подумал Вячеслав Матвеевич.– Пишешь: “Я устроена хорошо. Что имею я, будешь иметь и ты”».

– Анатолий, наливай! – перебил его мысли командный голос Глаши. – «Столичную» для женщин приберегай, а мужчинам только самогонку!

«Там предлагают обеспечение тихой, спокойной старости, без всяких забот. Здесь же?..– продолжал размышлять старик, пока самоназначенная тамада провозглашала здравицы за коммунистическую партию и советский народ. – Но нет, туда я не поеду. Надо везти её сюда. А на какие средства?.. Нужды, конечно, мы никогда не боялись, и пока буду в состоянии работать – как-нибудь выкрутимся. Издательство обещает уже на днях выпустить «Русского Сокола». Рассчитаюсь с долгами. Кое-что положу на сберкнижку. А когда напечатают «Воспоминания», можно будет вызывать и Динулю».

Глаша вновь поднялась со своей табуретки и не терпящим возражений тоном заявила:

–Как говорят у нас на Кубани, между третьей и четвёртой – пуля не должна пролететь! Анатолий! Почему стаканы пустые? Наливай скорей! А Матвеичу – пополней! Сейчас он тост скажет.

Глашино лицо раскраснелось от выпитого. Говорила она громко, почти как раньше в столовой, когда кричала, помешивая поварёшкой, из кухни в моечную или на раздаточную подсобницам, словно боясь, что они плохо расслышат её команды.

– Товарищи! – Глаша выдержала паузу, бросая грозные взгляды на тех, кто продолжал стучать вилками или жевать, после чего торжественно объявила. – Меж нас сидит человек, который видел землю с неба, когда вас ещё на свете не было, а я , наверно, под стол пеши ходила. Даю сказать слово Матвеичу!

Ткачёв поднялся и, благодарно кивнув распорядительнице, стал говорить:

– Спасибо, Глафира Сергеевна. Для меня сегодня действительно особенное событие. Я начинал свою лётную практику на самолётах, которые в народе назывались этажерками. Но сейчас мне вспоминается день, когда мы впервые в истории авиации совершили групповой полёт. За четыре часа тремя самолётами прошли триста километров. Правда, делали промежуточную остановку для дозаправки. А когда приземлились на заброшенном выпасе близ Киева, Пётр Нестеров мне сказал: «Мы сделали, конечно, большое дело. Но, поверь, русские лётчики ещё не раз удивят мир».

Вскоре сам Пётр удивил мир своей знаменитой «мёртвой петлёй». Потом он совершил бессмертный подвиг, протаранив вражеский самолёт.

Ткачёв замолчал, словно собираясь с силами перед последним виражом. Посмотрел себе в стакан. Окинул внимательно слушавших его соседей, задержав взгляд на заворожённой рассказом Асе. Улыбнулся ей и вырулил на финишную прямую:

– То, что сегодня совершил наш соотечественник Юрий Гагарин – фантастично. Я провёл простой подсчёт. Он мчался во Вселенную со скоростью в триста раз большей, чем была скорость нашего полёта. Поэтому, перефразируя Петра Нестерова, хочу сказать: «Сегодня Юрий Гагарин сделал великое дело. Уверен – советские космонавты ещё не раз удивят мир. Давайте за это выпьем!».

Успел только Ткачёв излучиной большого и указательного пальцев занюхать самогон и промокнуть усы, как услышал Глашин взвизг.

Анатолий наполнял гранёные стаканы почти на треть, что можно было приравнять к семидесятиграммовой стопке. Глаша, в отличие от остальных женщин, показывая всем пример, опустошала их полностью (к тому же после третьего тоста бутылка из-под «Столичной» опустела и пришлось довольствоваться крепким самогоном), поэтому выпитый четвёртый стакан оказался ей лишним. После него она вдруг как-то обмякла. Говорить стала медленней. Глаза осоловели. Уже не поднимаясь из-за стола, мутным взглядом буравя Ткачёва, женщина, дребезжа, как заезженная пластинка, занудила:

– Матвеичч! Васс послушать – ссмелый ччеловек! Ссмелый, да?! А к ссоседке на ччай заглянуть боитесь. Ха-ха!

– Тётя Глаша! Перестаньте! – одёрнула её Ася.

– А я што – шуч-чу просто! Ха-ха! Разговор в компании поддерживаю. Ха-ха!

Ответив девушке, Глаша медленно провела взглядом по столу и вдруг возмутилась:

– Анатолий! Поч-чему стаканы пус-стые? Наливай сскорей! У меня тост родился. Наливай – наливай! Вот так! Молодец! Ха-ха! А теперь (женщина, кряхтя и жилясь, попыталась подняться с табуретки, но это удалось лишь, когда она опёрлась руками о столешницу) – сслушайте! Давайте выпьем за настоящих мужч-чин, которые не только не боятся неба, но и женч-чин! Ха-ха!

Почувствовав двусмысленность тоста с намёком на оскорбление, Ася резко поднялась и попросила: