Виктор Овчинников – Риза Господня (страница 12)

– Хмурый не дурак, на людей не пошел. Он как корни-то пообломал, по дороге с пристяжными рванул. Одного из разбойников об колдобины знатно обработал. А карета, та как оторвалась, сразу же на бок легла и уже юзом с моста пошла на лед, разве что, потревожив приятную беседу благородных людей.

– Ну да, Голицыны совсем немного побеспокоили вельмож, – передразнивая конюшего, кричал на слугу князь. – То, о чем ты рассказал мне, дурачина – беда! Об этом происшествии государю и Патриарху Филарету уже кем надо доложено. Это мужики твои, что на мосту тебе помогали, знают, что карету воры увели. А вот князь Иван Васильевич Чернышев со вчерашнего вечера обдумывает, что это за покушение я задумал? Да и посол не дурак, иначе б его Шах-Аббас в Москву не прислал. Он-то точно ничего не знает про кражу кареты, для него этот случай – неудавшаяся попытка покушения на него. Вот и пораскинь теперь своими мозгами, какие думки думают князь Чернышев и персидский посол! – Василий Васильевич тяжело вздохнул и замолчал.

Он подошел к окну, отодвинул занавеску и выглянул во двор. Княжны Натальи, младших братьев и сестер там уже не было. С крыш, широких подоконников, крылец и бесформенных сугробов неожиданно поднявшийся полуденный ветер тянул к земле опустившийся еще вчера в ночь снежный покров, рвал его на части, подбрасывал вверх, а уже затем эту, не имеющую ни начала, ни конца, но кем-то искусно заплетенную косу из несчетного числа снежинок вращал, взметал, разбрасывал, пускал то к палатам, то к забору и воротам, то к щелям в дверях сараев, амбаров и погребов, то вновь вздергивал к крышам, и в такие мгновения снежинки, вырвавшись из подчиняющего себе все вокруг потока, осыпались на высокие сугробы, чтобы вновь оказаться втянутыми новыми порывами ветра в непостижимый танец метели. Князь про себя подумал, что все эти массы снега, ввергнутые в пляску, похожи на огромных размеров кудель, бесформенный сверток сбитой белой овечьей шерсти, которая неустанным трудом таинственной пряхи искусно, на невидимой глазом волшебной прялке, превращается в клубок серебряных нитей.

– И никто не ведает, кто эта всемогущая прялья, – разговаривая сам с собой, заметил князь и перевел взгляд на конюшего, который продолжал стоять на коленях с опущенной головой. Услышав спокойный голос боярина, Кольцов несколько приободрился.

Голицын взял себя в руки, решил, что следует немедленно отправляться к царю Михаилу Федоровичу и патриарху Филарету с объяснениями и извинениями.

– Встань и подойди ко мне, – обратился князь к Семену, садясь за стол, загроможденный открытыми на разных страницах книгами. Василий Васильевич взял кусок пергамента и осторожно, средней величины гусиным пером начал выводить буквы.

Конюший перекрестился, отвесил поклоны князю, да так, чтобы тот слышал беспощадные удары лбом об пол, затем ловко вскочил на ноги и сделал несколько шагов в направлении стола. На почтительном расстоянии от князя Семен остановился и замер. Как и несколько секунд назад, он вновь затаил дыхание. Ему изредка удавалось наблюдать, как хозяин пишет послания и письма. Диковинные кружочки, крючочки, палочки, благодаря каким-то необыкновенным движениям правой руки, выстраивались друг к другу, украшались вензельками, петельками, скобками и точками, превращаясь в бегущих слева направо неизвестных зверушек. Семен сколько ни пытался, не мог понять того, как самые разнообразные человеческие чувства, события жизни, государственные дела могут помещаться на куске выделанной шкуры. Он не раз видел, как в монастыре монах Макарий кистью проявляет образы на досках. Но чернец сам признавался Семену в том, что в писании икон сам Спаситель водит его руку, что Господь всякий раз его вразумляет и наставляет. А в писании букв совсем другое дело. И хотя гусиным пером сегодня владеют многие приказные люди, но вот как это чудо творится, конюший, сколько ни старался, никак не мог уразуметь. В тупик его ставил тот факт, что любой человек, который умел в этих кружочках, крючочках, палочках разбираться и заведомо незнакомый с каким-то важным событием, обыкновенно посмотрев на них всего несколько минут, начинал расспрашивать посланца, да так, как будто сам был очевидцем происшедших за многие сотни верст событий.

Первый раз свидетелем чуда Семен стал шесть лет тому назад. Тогда, через несколько дней после смерти в плену старшего Голицына, молодой князь отправил его, Кольцова, с посланием к игумену Белгородского Николаевского мужского монастыря. Старец-настоятель всего несколько минут посмотрел на послание, а расспрашивал целый час, да так, будто сам провел рядом с умирающим князем последние часы его жизни. И в дальнейшем такие чудеса случались не раз. Молодой, в расцвете лет мужчина не переставал удивляться чудодейственной силе свитка с кружочками, крючочками и палочками, но никогда не позволял себе без разрешения на них взглянуть. Но каждый раз, когда конюшему предлагалась награда за доставленное послание, просил лишь об одном: разрешить ему прикоснуться пальцами к загадочным и таинственным буквам. Особый восторг у него вызывали заглавные, иногда писанные красной краской буквы. Ему казалось, что они похожи на храмы, возвышающиеся над городами, крепостями, слободами, нарисованными с помощью обычного гусиного пера.

– Иди, позови княжну Наталью Васильевну, – приказал Кольцову князь. – Да передай, пусть сразу оденется потеплее да поторжественнее.

И с чувством досады и обиды на конюшего за нарушенный неприятным происшествием покой прикрикнул:

– Исправлять дело надобно. К князю Ивану Васильевичу Чернышеву отправляю вас с извинениями моими и мольбой о прощении. Самому мне к нему идти на поклон следовало бы, да времени у меня не осталось. К государю и Патриарху Филарету подобает в таких случаях прибыть и повиниться.

Несколько секунд помолчав, он великодушно заметил:

– А ты говоришь, ни царапинки не досталось! Смуты наделали сколько воры-разбойники. Следует это дело по полочкам разобрать, а государей Михаила Федоровича да Федора Никитича успокоить перво-наперво.

Семен не раз слышал, как молодой князь Патриарха Филарета государем называет, и поэтому слова Голицына не вызвали у него недоумения. Кольцов, заметив, что князь принялся выводить волшебные буквы, направился к княжне Наталье Васильевне в девичий терем.

Василий Васильевич остался наедине с тяжелыми думами. Поставив подпись «Голицын» и украсив последнюю букву замысловатым вензелем, он встал из-за стола и направился в дальний угол палаты, отгороженный глухой бревенчатой перегородкой с массивной дубовой дверью посередине. Голицын любил уединяться в этой невидимой с первого взгляда и недоступной для посторонних небольшой комнатке, украшением которой был необычайной красоты иконостас с иконами Спасителя, Пресвятой Богородицы, святых апостолов и преподобных, а также золотой подсвечник на высокой серебряной ножке. Справа от входной двери была устроена лавка и полка, заполненная до отказа книгами. Здесь были и древние летописи, передававшиеся по наследству, и деревянные книги из липовых дощечек, с резанными писалом текстами, сохранившиеся еще с давних времен, и книги Священного Писания из монастырей, купленные Голицыными за последние два века, и множество других ценных книг, привезенных в разные времена из Византии и Европы. Особо Голицын ценил Священное Писание в золотом окладе, сотворенное монахами по специальному заказу отца и подаренное им ему, Василию, на восемнадцатилетие. Рядом с лавкой, вскоре после смерти отца, молодой князь установил большой дубовый кованый, затейливо расписанный искусным мастером, сундук. В нем он хранил свитки с письмами, посланиями, свои записи и важные царские грамоты, а также владельческие документы, подтверждающие права на огромные вотчины Голицыных.

Князь закрыл дверь на засов, опустился на колени и начал молиться. Молитвам его научила мама. Князь не помнил себя в том возрасте, в котором он не знал молитв. С того дня, как Василий стал осознанно смотреть на окружающий мир и понимать живущих рядом с ним людей, вкушать пищу и утолять жажду, играть и озорничать, он ни на день не разлучался с молитвой. Для него ежедневные обращения к Спасителю и Пресвятой Богородице, святым апостолам и преподобным никогда не были обыденными или сиюминутными. Он молился не потому, что так делали многие или на этом настаивали старики. Нет! В молитве он самоочищался, укреплял свои душевные силы, с ее помощью находил в своей душе самые лучшие человеческие качества. Вот и теперь он не просил Бога о том, чтобы все обошлось для него, а значит, для всех Голицыных, чтобы удачно разрешилось недоразумение со вчерашним происшествием, чтобы Господь его защитил и сохранил. Нет! Он молился лишь о том, чтобы Спаситель и Пресвятая Богородица не покинули его в трудные минуты разговора с государями, дали силы и терпение достойно встретить возмущение царя и гнев Патриарха, он каялся в том, что не позаботился должным образом о сестре, не проявил прозорливости и осторожности.

Закончив молиться, Голицын встал, осторожно затушил пальцами догорающую свечу и вышел из своей кельи – так с любовью и трепетом он называл это скромное, без убранства и дорогих украшений помещение. Готовый к самому худшему, даже к тому, что может оказаться в филаретовских застенках, под пытками, князь закрыл дверь в потайную комнату и осторожно спрятал ключ в незаметную щель между стеной и полом у окна, через которое всего час тому назад беззаботно наблюдал за играми братьев и сестер. О незамысловатом тайнике князя знала только лишь его любимица – сестра Наталья Васильевна.