Виктор Овчинников – Риза Господня (страница 11)

Младшему Голицыну от отца передалась крупная кость, красивое мужское лицо и густые русые волосы. Он, так же как и отец, был открыт в общении, не отводил взгляда от собеседника, очень редко прищуривался, и от этого большие карие глаза превращались в самое драгоценное украшение его лица. Аккуратно подстриженные волосы, борода и усы хотя и делали его лет на пять-семь старше, придавали всему его облику основательность и благородство. В темно-коричневом кафтане, с отделкой из зеленого бархата на воротнике и рукавах, в черных, с синеватым отливом кожаных сапогах, он напоминал вековой дуб в расцвете лет, глубоко вросший в землю и устремленный распустившейся кроной к небесам.

Князь стоял, прижавшись к стене у слегка запотевшего окна, отодвинув правой рукой в сторону вышитую занавеску. Он с любовью и интересом наблюдал, как резвятся его младшие братья и сестры. В свободные от занятий с учителями и воспитателями часы детвору невозможно было удержать в палатах. И в этот раз, девятнадцатилетняя сестра Наталья вместе с многочисленными дворовыми тетками и во главе с властной и строгой матерью- княгиней немало сил потратила, чтобы собрать детей. Теперь они, тепло одетые и укутанные шарфами, не обращая внимания на крепкий мороз и непрекращающуюся метель, без устали карабкались на вершину ледяной горки, и кто стоя, кто сидя, кто лежа неслись по накатанной дорожке вниз, прямо до главных ворот, которые были единственным выходом в город из голицынских палат, чем-то похожих на деревянную крепостцу, состоящую из шести больших двухэтажных теремов, соединенных в периметре закрытыми верандами, опирающимися на мощные дубовые столбы-колонны, с внешней части срубленные один к другому так, что образовывали неприступную стену.

Еще в декабре князь распорядился построить для ребятни из снега крепость и горку. Время от времени эти незатейливые строения подправлялись, и выпавший многократно в январе и феврале снег дал возможность эти сооружения укрепить и увеличить в размерах. Наталья вместе с братьями и сестрами немало воды наносила во двор и вылила на рукотворные крепость и горку, что те, обледенев, в солнечный день выглядели как искусно вырубленные мастером из огромных кусков льда. Солнце и ветер довершили работу мастеров, придав ледяному городку сказочный вид.

Княжна Наталья, несмотря на свое совершеннолетие, не отставала от младших, забавлялась как ребенок, и брат не мог на нее нарадоваться. Хорошее настроение князя не омрачило вчерашнее известие о пропаже его тройки лошадей с коренным жеребцом Хмурым и зимней кареты. Недобрую весть ему принесли сестра Наталья и конюший Семен. Из короткого рассказа сестры Василий узнал, что с утра она вместе со служанкой и в сопровождении конюшего отправилась в торговые ряды, чтобы купить детям сладости да выведать, не привезли ли купцы оскольского вырезуба, которого запеченным с грибами очень любил князь и предпочитал другим благородным видам рыб. Вырезуб был в изобилии и оказался на редкость крупным и жирным. Наталья решила закупить серебряных речных красавцев впрок полную двухведерную корзину. Послав служанку за Семеном, сама направилась за баранками и пряниками. Вскоре, возвратившись к выездным столбам у постоялого двора, княжна увидела бледного и испуганного конюшего, причитающую на всю округу служанку Варвару и чуть поодаль – корзину отборного вырезуба. Ни тройки, ни кареты нигде не было. Расстроенный и обескураженный Семен рассказал княжне, что за те несколько минут, на которые он отлучился по ее приказу, двое незнакомых мужчин отвязали лошадей, сели в карету и скрылись в неизвестном направлении.

Находясь под впечатлением от детских забав, молодой князь задернул занавеску и сделал несколько шагов навстречу конюшему.

– Ну, Семен, удалось тебе что-нибудь разузнать о ворах-разбойниках? – приятным басом поинтересовался Голицын у конюшего, которого не видел со вчерашнего вечера.

– Слава Богу, хозяин, дело поправляется, – потирая ладони, почти дрожащим голосом заметил Семен. – Одни вести, Ваша светлость, я принес добрые, а за другие, может статься, и в темницу угожу. – Кольцов по привычке отвечал только на заданные вопросы. Он хорошо знал, что молодой князь не любил напрасную болтовню, тем более в тех случаях, когда случалось какое-либо происшествие.

– Что ж, начни с вестей добрых, – произнес князь, сев у массивного стола, за которым обычно работал с документами и почтой. За ним же он читал огромные, толстые, в деревянных и бронзовых окладах книги, обычно выписывая полезные мысли и интересные факты.

Семен всю ночь напролет обдумывал свой доклад хозяину, выверял каждое слово. Чувствовал, что случилось что-то важное, от чего не столько его, конюшего, зависит судьба, но, прежде всего, хозяина. В бессонную ночь его не раз охватывало желание в какой-то части доклада соврать, что-то в нем недосказать, понадеявшись на авось. Но, почесав не раз затылок и пораскинув мыслями и так, и этак, он решил, будь что будет, а надобно хозяину рассказать всю правду. И он осторожно заговорил:

– Как только вчера я доставил домой сестру вашу, драгоценную Наталью Васильевну, да дворовую девку Варвару с покупками и доложил вам о пропаже, сразу же отправился к приказным людям. Да вот только не дошел я до них. У Китайгородского моста заметил большое скопление любопытствующих, которые с интересом разглядывали карету Вашей светлости, опрокинувшуюся с моста и лежавшую на льду. Обрадовался я и кинулся без промедления искать помощников, чтобы карету на дорогу вытащить. – Семен перевел дух и посмотрел на Голицына. Заметив, что тот ничуть не изменился в лице, подумал, что, может, и в этот раз, даст Бог, все обойдется. Почувствовав себя несколько уверенней, конюший продолжил:

– И, вдруг, вижу, поодаль, на расстоянии в полверсты наша тройка. Не убежали черти, далеко. Это все Хмурый сотворил, знатный жеребец. И вишь, не сходит с места, будто ждет меня, чтобы повиниться за то, что под чужой рукой сперва пошел, – с неподдельным чувством гордости за жеребца заметил Семен. – Я так думаю, Ваша светлость, что с самого начала из-за холода и метели не учуял он чужого человека, а когда пошел полегоньку, уловил, золотой мой, что кучер чужак. Какое-то время он, видимо, еще раздумывал, ушами водил, разрази его гром, а как стал вор покрикивать, да подгонять, Хмурый тут-то и закрутил им круговерть на мосту, да так, что оглобли пообломал, видать, хотел разбойников в реку скинуть. Сообразительный, не зря я его определил запрягать в корень. Воры же, почуяв беду и поняв, что дело худо, пустились наутек. Хорошо, что я в приказ пошел без промедления. А дальше, дело пустяковое, сбегал я за мужиками, да с ними почти засветло с работой справились. Вытащили карету на дорогу, дверь оторвавшуюся навесили, оглобли подправили – и будь здоров, езжай себе! – не без гордости заметил конюший.

– Славно, братец. Не зря я с утра в хорошем расположении духа. Да тут и весть приятная подоспела. – Князь Василий Васильевич был искренне рад, что конюшему удалось разыскать лошадей и карету. – Да разве может весть добрая случиться, чтоб тут же и не омрачиться, говаривал мой батюшка! Что ж, говори все, начистоту.

Для Семена наступили тяжелые минуты. Если до этого он, охваченный страхом, как-то переминался с ноги на ногу, жестикулировал руками, вертел головой туда-сюда, десятками разных движений дополнял свой скорый рассказ, то теперь он будто окаменел, кровь в венах остановилась, дыхание перехватило. Конюшему потребовались нечеловеческие усилия над собой, чтобы заговорить.

– Видите ли, Ваша светлость, в тот момент, когда Хмурый безобразничать на мосту начал, неподалеку князь Иван Васильевич Чернышев посла персидского с его стражами выгуливал. – Семен эти слова почти выдавил из себя и, готовый к любому развитию событий, умолк, заметив, как князь в один миг переменился в лице. Его орлиный нос заострился, ноздри расширились, лицо побледнело, взгляд стал пристальным и взволнованным. Предвосхищая дальнейшее повествование конюшего, Голицын резко встал с табурета и быстро подскочил почти вплотную к Семену. В эти секунды Василий Васильевич напоминал не знающего многие дни покоя, разбуженного кем-то по неосторожности медведя-шатуна. Вздохнув полной грудью, князь прорычал:

– Ну говори, собака, побили каретой князя и посла, да? – Правая рука Василия Васильевича, будто медвежья лапа, легла на грудь конюшего. Огромный кулак Голицына стал быстро разжиматься, а затем пальцы, будто острые когти медведя, впились в богатырскую грудь Семена чуть выше сердца. Превозмогая нарастающую боль, конюший опустился на колени перед хозяином. Это его и спасло. Еще чуть-чуть, и боярин вырвал бы сердце из его груди. Князь разжал пальцы, и Семен, ощутив коленями настывший пол, почувствовал облегчение. Он ясно осознавал, что теперь от того, как быстро расскажет князю все, что знает, зависит, удастся ему выйти живым из палат князя или нет. Не поднимая головы, Семен выпалил:

– Обошлось все, Ваша светлость, обошлось все! И князь Иван Васильевич, и посол, этот басурман, живехоньки и невредимы. Даже одной царапинки никому не досталось. И от стражников посла Господь беду отвел. И как бы себя, подбадривая, Семен добавил: