Виктор Островский – Жизнь Большой Реки (страница 9)

Берега всюду были скрыты плотной зеленой стеной леса. Кроны высоких деревьев бросали на воду тень. С них свисали лианы толщиной с корабельный канат или тонкие, как шелковая нить, создавая своеобразную фантастическую декорацию.

Горячий ветер приносил ароматы незнакомых цветов. Тучи то обрушивали на нас тропические ливни, то открывали ядовито-жгучее солнце, и одежда высыхала в одно мгновение. Жара, правда, докучала, но не угнетала, действие ее смягчалось зеленым матрацем, по которому вилась река.

Ни следа человека, ни единой живой души! Но я вынужден тут внести поправку. В один из первых дней нашей экспедиции за поворотом реки показались головы каких-то животных, плывших по течению, одна спереди, четыре других за ней. Плыли они очень быстро, похоже было, что они за кем-то гонятся. Компадре молниеносно вскочил на ноги и стал присматриваться. Вскоре появилась лодка, в которой сидело двое каких-то людей. Один человек греб изо всех сил, другой, стоя на носу, держал в руке нечто такое, что напоминало длинную жердь. Лицо компадре застыло в напряжении, как у притаившегося зверя, потом по нему расплылась широкая улыбка, и наш друг заорал во всю глотку:

— Титооо! Тииито!

Стоявший на носу лодки мужчина махнул рукой, не обращая на нас внимания. Видимо, он был слишком поглощен плывущими перед ним головами.

— Не гребите, подождем, пока лодка приблизится. Это Тито, человек расчетливый. Увидите, как он охотится на Игуасу.

Плывшие поперек реки сносимые течением животные были уже довольно близко: впереди большая серна, за ней — собаки. Через минуту собаки обогнали козла, отрезав ему путь к берегу. Вскоре подошла лодка, и я смог разглядеть, что принятое мною за жердь оказалось длинным копьем, оканчивающимся тройным «нептуновским» острием. Дикий торжествующий крик — и трезубец пронзает хребет козла. Резкий рывок лодки, вода вскипает, но добыча не срывается. Втащить ее в лодку уже не составляло труда. Мы подплыли ближе, и вот лодки столкнулись бортами. Плавающих вокруг собак охотники вообще не замечали. Через минуту псы поплыли по течению, держа курс на выступающие из воды камни. Оттуда громким лаем они стали словно чего-то требовать.

— Буэно венадо![22] — заявил компадре, рассматривая здоровенного козла. Помолчав немного, он будто нехотя бросил в сторону приглядывавшегося к нам охотника: «Это хорошие люди, Тито…»

Только тогда тот, которого звали Тито, выдернул все еще торчавшее в убитой серне копье, что-то буркнул, обращаясь к компадре, и уселся в лодке. С удовольствием присматривался я к его живописной, высокой и плечистой фигуре. Под распахнутой рубахой видна была загоревшая до цвета бронзы тяжело вздымавшаяся грудь. Вокруг бедер — пояс с патронами и большим револьвером. На голове — шляпа из плетеной разноцветной соломки. Светлые, очень светлые глаза посматривали на нас недоверчиво. Он даже не поздоровался с нами. Компадре, обменявшись с ним несколькими словами по-португальски, пересел в его лодку, а нам велел плыть следом. Мы вместе высадились у камней и громко лаявших собак.

Не теряя ни минуты, охотник принялся снимать шкуру с серны. Я сообразил, почему такая спешка: собакам полагалась награда. Из «педагогических соображений» дать ее нужно было немедленно.

Удивительное дело: наши собаки, поначалу возбужденные криками и всем тем, что происходило на реке, сейчас с величайшим равнодушием улеглись спать. По-видимому, это сказывался местный собачий кодекс: не я добывал — не мне принадлежит.

Интересно было следить за движениями охотника, поражала их целесообразность, экономность, какая-то кошачья ловкость и вкрадчивость.

— Именно так я и представлял себе бразильского кабокло[23],— сказал мне Вицек. — Это великолепный экземпляр.

«Экземпляр», заинтригованный, по-видимому, непонятной речью, оторвался на мгновение от разделки туши и исподлобья посмотрел на Винцентия. Мне очень хотелось сфотографировать его, но, признаюсь искренне, я немного побаивался его реакции. Поэтому я обратился к компадре по-испански с просьбой, чтобы он справился у своего товарища, не будет ли тот возражать против… и так далее. Тито продолжал заниматься своим мясницким делом. И лишь тогда, когда собаки получили свои порции, в мгновение ока сожрали их и принялись вылизывать кровь на камнях, он выпрямился и заявил, глядя мне прямо в глаза:

— Так говорите уж по-польски. Моя фамилия Портновский…

В сельве ничему не следует удивляться или по крайней мере показывать свое удивление. От Портновского я узнал, что он внук колониста, прибывшего из Польши. Что отец его, родившийся уже в Бразилии, владеет участком земли под Куритубой. Вскоре мы распрощались. Они отправились вниз по реке, мы — вверх. Здоровенный кусок козлятины мы получили не потому, что оказались земляками; попросту одни охотники дали его другим, у которых еще ничего не было для вертела. Винцентий хотел вручить ему пачку хороших папирос, но он отмахнулся:

— Не нужно. Я курю только черный табак, нарезанный ножом…

Кто был спутник Бортновского, я не знаю. Не спрашивал. За все время он не произнес и слова.

Найти подходящее место, где можно поставить палатку, развесить гамаки и разжечь костер, — нелегкое дело в прибрежной лесной чащобе. Поиски такого места требуют много времени. Однако компадре знал реку лучше, пожалуй, чем карманы в своих рваных штанах. Для него на Игуасу не было ничего неведомого, в однообразном на первый взгляд лесу он замечал то, на что ни один из нас не обращал внимания. Речная излучина для нас такая же, как сотни других, какой-нибудь впадающий в реку ручей — все это служило для него дорожными указателями. Он никогда не ошибался. Заявлял: «За вторым поворотом заночуем на правом берегу». Или предупреждал: «Поднатужьтесь, сильней гребите, через два часа на бразильской стороне сможем разбить лагерь».

Ночи в сельве у горящего на берегу роки костра… Никогда я их не забуду. Они были слишком хороши, чтобы можно было тратить их на сон. Мы предпочитали отдыхать во время полуденного зноя, обычно в лодках, под тенью лиан, свисавших, словно ветви плачущих ив. По ночам мы ели!

Костер. Над ним на треножнике, на шесте или просто на подвешенном к ветке крюке висит чугун. В нем что-то шкварчит. Какое-нибудь непритязательное блюдо, чаще всего гиссо — мелко нарезанное мясо с добавлением жира и заправленное приготовленным предварительно рисом или черной фасолью. В золе, которую сгребли в сторону, пекутся корпи маниоки — наш хлеб.

Вокруг костра — очищенная от кустарника площадка, где разостланы одеяла и куда еще днем принесены трухлявые бревна, чтобы можно было сидеть. Рядом стоит палатка. Между деревьями развешаны гамаки. Все это заменяет нам дом. Его стенами служит окружающая нас темнота. Мигающие звезды не только там, наверху. Они вспыхивают и гаснут среди ветвей деревьев, в темных зарослях, поднимаются вверх и падают, прочеркивая светящиеся траектории, вспыхивают и гаснут в траве. Светлячки! Тысячи светлячков, этих удивительных тропических насекомых. Сверху льется неописуемый звон цикад: цит-цит… чи… чииии… цпт! С вечера и до раннего утра они ни на минуту не прекращают эту песенку, которую поют в самых разнообразных тональностях.

Влезаю в гамак. Конечно, поначалу он кажется не слишком удобным, по когда человек привыкнет к нему, то не сменяет на самый роскошный и мягкий матрац. Я лежу в тени и смотрю на своих спутников, сидящих у костра.

_{НАШ ЛАГЕРЬ ВО ВРЕМЯ ОХОТЫ НА ИГУАСУ}

Все молчат. Компадре полулежа исполняет обязанности матеро. В мате, наполненную йербой, он не спеша доливает горячую воду и пускает сосуд по кругу. Словно трубка мира, переходит мате из рук в руки. Каждый делает по глотку горьковатого напитка, после чего компадре снова наполняет мате. Если бы не звон цикад, стояла бы абсолютная тишина.

Нашим общим более или менее попятным для всех языком была странная смесь португальского и испанского. Люди из леса неразговорчивы, однако вместе проведенные дни и ночи сблизили нас, развязали языки. Мы говорили о реке, о жизни в лесу, о повадках животных, рассказывали об охотничьих приключениях.

Ночные беседы, от которых ради рыбной ловли отказывался только Адальберто, были для нас превосходным теоретическим курсом. Практикой мы занимались днем.

Едва только на востоке начинало светлеть, а над рекой поднимался утренний туман, мы сталкивали лодки и отправлялись на охоту. Иногда все, иногда кто-то оставался, если мы рассчитывали вернуться на ночлег к этому же маету. Мы плыли медленно у самого берега, высматривая следы животных, спускавшихся к водопою. Если след был свежий, за борт в сторону берега моментально выбрасывались собаки. И тогда совершалось настоящее чудо. Вялые псы, почуяв след, внезапно набирались дьявольской прыти и с громким лаем лезли в чащобу. Охотникам оставалось лишь ждать. Через полчаса, час, а может, и позже собаки вернутся. Вернутся, гоня перед собой зверя по его же следу к реке. В тот момент, когда загнанное животное оказывается в воде, охотники стреляют.

Разумеется, так все выглядит в теории. На практике же получается несколько иначе. Во-первых, обнаружить «свежий след» у самой воды, среди зеленой путаницы — дело не из легких. Нужно иметь глаза, как у компадре! А во-вторых, не каждого зверя собаки возвращают к реке.