Виктор Островский – Жизнь Большой Реки (страница 25)
Первая ночевка ниже Посадаса. Вроде бы недалеко — тридцать или, быть может, сорок километров, а ведь здесь совсем другой мир. Устраиваем лагерь на острове. Он большой и даже обозначен на карте. Более двадцати километров в длину и несколько в ширину. Ни следа человека. А привлек нас песчаный берег, подбегавший к стене зарослей. Вытаскиваем из воды байдарку и ставим палатку вблизи кустов. Маленький костер, непритязательный ужин из даровых местных деликатесов и… спать. Ночью дважды меня будят какие-то шорохи. Что-то шевелится поблизости. Наверняка это не люди. Может, кабаны вышли на водопой? Через минуту все стихло. Мне даже не хотелось вылезать из палатки. К тому же ночь черная, как чернила, и мало чего можно увидеть. Поэтому переворачиваюсь на другой бок и погружаюсь в блаженный сои. Разбудил нас голос человека:
— Эй, вы там! Еще спите?
Перед палаткой мы увидели всадника на лошади. Арриеро — конный пастух. Мы вылезаем, потягиваемся и здороваемся с гостем. Он спрыгивает с лошади, обходит палатку, внимательно разглядывая песок вокруг нас:
— Видели его? Ничего не тронул?..
Кого, черт побери, мы должны были видеть? Кто посмел бы нас тронуть? Арриеро показывает на следы. В мягком песке оттиски их отчетливы, будто вылеплены. Они идут двойным кольцом вокруг палатки. Здоровенные! Я прикладываю ладонь с расставленными пальцами — она еле покрывает отпечаток следа. Мне становится как-то не по себе. Лялё хитро щурит свои желтые глаза и преспокойненько цедит:
— Папиросы… Мои крепкие папиросы с черным табаком… Когда я курил вечером в палатке, ты ворчал, что они воняют. Говорил, что вся палатка пропахнет этой дрянью. И вот видишь? Ему этот запашок тоже пришелся не но вкусу. Пожалуй, только поэтому он и не прыгнул на нас, даже лапкой не тронул… Невеселое было бы тогда пробуждение!
«НАКОНЕЦ-ТО ДОМА», — СКАЗАЛ МОЙ ТОВАРИЩ. МЫ СНОВА БЫЛИ НА БОЛЬШОЙ РЕКЕ, ВНЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ, ПРЕДОСТАВЛЕННЫЕ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО САМИМ СЕБЕ
Мы греем воду и приглашаем гостя на матепитие. Он рассказывает нам, что издавна на остров перегоняют скот. На выпас. Среди зарослей есть поляны с сочной травой, так что и корм хороший, и удобства немалые: скот не нужно охранять, река вокруг острова широкая и глубокая. Здесь спокойно оставляли коров с телятами. Но несколько месяцев назад на острове появился ягуар. Видимо, он приплыл из Чако,
— Вот, видите сами, он кружил около вашей палатки. А вы ничего, спали! Удивительно, что он оставил вас в покое.
Еще раз осматриваем следы, измеряем их. Обсуждаем, какой он величины, сколько может весить.
— Жалко, что вы не выглянули. Оружие у вас есть, смогли бы, может быть, уложить его. Владельцы стада назначили большую награду за ягуара. Ну и за саму шкуру можно выручить неплохие деньги. Это, должно быть, самый большой ягуар из тех, какие здесь когда-либо показывались.
Наш штуцер не годился для охоты на такого крупного зверя. IV тому же охотиться на ягуара, самому выступая в роли приманки? Спасибо большое!
Мы снова собираемся в путь. Лялё продолжает расхваливать свои вонючие папиросы, которые отпугнули даже эль тигре. А я думаю вот о чем: только вчера друзья устроили в честь нашего отъезда веселый ужин, и спали мы в мягких кроватях. А нынешней ночью на нашу палатку и на нас чуть не бросился ягуар. А ведь мы отплыли от столицы провинции всего на несколько десятков километров. Таково положение вещей на Большой Роке.
В конце концов арриеро смиряйся с нашим отплытием, вытаскивает из притороченной к седлу сумки шкуру змеи сукури и дарит нам на память о встрече. Шкура небольшая, два с половиной метра в длину, но хорошая. Мы отдариваемся несколькими банками консервов. Для него это сущий клад, для нас — небольшое облегчение перегруженной подарками байдарочки. Щедрость друзей из Посадаса серьезно угрожала непотопляемости нашего суденышка, и не было никаких признаков того, чтобы в ближайшем будущем этот подаренный балласт стал бы уменьшаться, так как мы ведь перешли на рыбную диету. Это заслуга моего спутника. Лялё — рыбак! У него «рыбацкий нюх», и, когда он брался ловить, успех был гарантирован.
НА ПРОЩАНИЕ АРРИЕРО ПОДАРИЛ НАМ КРАСИВУЮ ШКУРУ ЗМЕИ СУКУРИ
Каждый вечер повторялось одно и то же: высмотрев место, удобное для лагеря (всегда с заверениями Лялё о том, что рыба здесь должна брать), мы вытаскивали байдарку, и я начинал разжигать костер и вообще хозяйничать. Лялё же немедленно забрасывал удочку, чтобы поймать первую попавшуюся рыбешку. Затем он насаживал ее в качестве приманки на большой крючок, раскручивал над головой прочный шнур и кидал. Часто бывало так: я еще возился с установкой палатки и размещением нашего имущества, а Лялё уже звал:
— Виктор! Иди сюда, погляди, годится ли?
На берегу лежала только что пойманная суруби или пати. Я должен был оценить величину рыбы, так как что нам было делать с добычей, весящей пятнадцать, двадцать или больше килограммов? Нас ведь было только двое. От веса зависели и вкусовые качества рыбы: у старой большой неповоротливой суруби неприятный вкус, она отдает рыбьим жиром. А пяти-шестикилограммовая суруби — это вкуснейшая штука. С чисткой молодой суруби никаких хлопот не было. Раз, два — и брюхо у нее вспорото, внутренности выброшены, а рыба помещается над углями спиной на железную решетку — парилладу. Кушанье — пальчики можно облизать!
С Лялё мне повезло. Мы были схожих как два зернышка в головке мака. Общие увлечения, одинаковое отношение к окружающей природе — все роднило и сближало нас, несмотря на разницу в возрасте и жизненном опыте. У Лялё, парня из леса, с берегов реки, движения неторопливые, небрежные, словно бы с ленцой, но полны уверенности. Какие они точные, какие экономные! Когда он берет и вскидывает карабин, ничего особенного в этом вроде бы нет, но пальцы его смыкаются именно там, где нужно, указательный уже на спусковом курке. Дерево рубит тяжелым мачете без усилий. Вяжет узел — он получается падежным, и в то же время его можно развязать сразу, если потянуть, где надо. В бурю, в дождь, когда все кругом пропитано водой, разожжет костер одной спичкой. Идет через заросли — там наклонится, здесь отведет ветку, и кажется, он погружается в зелень, плывет в ней. Укладывается отдохнуть — положит голову и уже спит. Но достаточно, чтобы где-то зашелестело, чтобы треснула ветка, — глаза его уже открыты, он прислушивается.
В жаркий полдень я лежу раздевшись в тени кустов. Лялё приготовил мате, принес его мне и, присев на корточки, ждет, пока я выпью. Вдруг он сорвал с головы свою смешную шапочку и изо всех сил ударил ею по свисающей надо мной ветке. И ветка ожила. Зеленая змея, извиваясь, исчезла куда-то с быстротой молнии. Лялё увидел ее краем глаза и не стал тратить времени на то, чтобы предостеречь меня, среагировал мгновенно.
Засыпаем в палатке. Вечер душный, тихий. Потом все накрыла бархатная чернота ночи. Лялё приподнялся на локте, послушал минуту и сказал со вздохом:
— Теперь можем не спешить. Завтра мы никуда не поплывем. Вудет северный ветер. И дождь.
На рассвете нас разбудило хлопанье срываемой ветром палатки, по которой барабанили струи теплого тропического дождя. В самом деле это безумствовал северный ветер.
— Лялё, откуда ты знал, что ветер задует с севера? И что он принесет с собой ливень?
— А ты не слышал, как вечером где-то поблизости вопили обезьяны? Как заведенные: ууу… хууу… хууууу. Они кричали, потому что предчувствовали наступление ненастья, которое всегда приносит северный ветер из Бразилии. Теперь мы отоспимся за псе бессонные ночи. Дня два…
Верно говорил. Так оно и было.
Я припоминаю погожие дни, проведенные в туристских плаваниях по рекам и озерам Польши. Начинались они пастельной зарей, потом всходило в тумане несколько призрачное солнце. Но вечер затмевал утро красочностью зари: золото, рубин, пурпур. Настоящий пожар неба. Утром было тихо. Только в предполуденные часы поднимался приносящий прохладу ветерок, постепенно усиливался, а к вечеру снова стихал, будто засыпал на ночь.
Совсем иначе рождается и засыпает погожий день над Большой Рекой — Параной. Восход, как взрыв. Внезапно появляется красный, раскаленный диск, быстро лезет вверх и уже греет, уже жжет! Откуда-то налетает ветер, словно на борьбу с быстро усиливающейся жарой. Смягчает ее, но не одолевает и, сдаваясь, утихает перед полуднем. Тогда наступает полная тишина. Не дрогнет листок на дереве, не появится и морщинки на водном зеркале. А с высоты льется жар, насыщает застывший воздух. Все живое прячется от солнца. Не увидишь на небе пролетающей птицы, не услышишь ее голоса и в зарослях. Зверь не выйдет из чащи, не высунется из тени. Все замирает в неподвижности, тяжело дышит, засыпает или просто ждет, когда солнце опустится и удлинятся тени. Тогда поднимется радующий ветер и будет прощаться с солнцем, исчезающим торопливо и бесцветно.