Виктор Ормунд – Ветер в распахнутом окне (страница 2)

— На всякий случай, я попросила повара приготовить мясо на открытом огне.

— Не может быть, чтобы от меня так сильно пахло табаком и вином, — покачала Сольвейн головой и вышла в коридор.

Поход по лестнице и дальше — через узкую темную прихожую — сопровождался неодобрительными взглядами родственников, взирающих с портретов: прадед, поджав губы, провожал каждый шаг почти ощутимым раздраженным ворчанием; двоюродная тетка, половину которой закрывала стоящая перед ней ваза, улыбалась уголками губ, насмехаясь над их обстоятельствами. Даже изображение матушки, чей взгляд, обычно мягкий, позволяющий расправить плечи, сегодня словно стал печальным, отведенным к вешалке с плащами и пальто с легким разочарованием.

В гостиной с двумя зашторенными окнами, большую часть которой занимал широкий стол, уже сидел отец. И Сольвейн облегченно выдохнула, видя в его руке трубку и легкую дымную вуаль, что покачивалась вокруг его головы.

Три светильника на стенах, зажженный камин и шесть свечей на столе рассеивали полумрак, позолота на шторах мерцала от пламени, блики скользили по гладкому дереву расставленных стульев. На потолке плясали отбрасываемые пламенем тени.

Сольвейн искренне улыбнулась и подошла ближе, шурша платьем.

— Добрый вечер, отец.

Он поднял голову, будто очнувшись от туманного сна, и встал со скрипучего стула.

— Милая, с днем рождения, — устало улыбнулся он и взял ее за руки. — Я уж думал, ты не спустишься.

Отвернувшись, он поднял из тени, что падала на соседний стул, небольшую деревянную шкатулку.

— Надеюсь, тебе понравится.

Под крышкой оказалась серебряная заколка — солнце, прикрытое ветвью ивы. Изогнутые лучи, через один украшенные камушками, сияющими в теплом свете, указывали на все ныне открытые ей направления.

Ее глаза защипало и Сольвейн не сразу подняла голову.

— Отец, благодарю вас, но... разве мы можем тратить нумма на...

— Не тревожься об этом, — произнес он и подвинул стул, усаживая дочь.

Сольвейн, держа заколку обеими руками, встретилась с ним взглядом.

— А как же... — и сразу осеклась, едва не сболтнув подслушанное Вельрой. — То есть, вы же хотели привлечь новых работников.

Стул под ним снова жалобно скрипнул.

— Я не мог оставить тебя без подарка, милая, — пожал он плечами и почесал впалую щеку.

Вскоре прибежал Леви, прыгнул на колени к отцу и начал, прямо захлебываясь словами, рассказывать о вычитанных сегодня шпиглюмах. Сольвейн, ни разу не видевшая статьи о гипнотизирующих кошках в бестиарии гильдии, слушала вполуха. Ее больше занимал отварной горошек, зеленый, как глаза, в которые она больше не хотела смотреть. Она и правда все придумала? А как же прогулки в кленовой роще на западной окраине города? Смех и букеты из алых листьев, залитый теплым светом пожелтевший луг... Она тяжело вздохнула и отпила из бокала.

Отец тихо посмеивался над рассказами Леви, почесывая небритый подбородок каждый раз, когда непоседа поднимал руку и заявлял, что убьет всех чудовищ на свете. Сольвейн доела горошек, чтобы более не отвлекаться на утраченное, и присмотрелась к отцу. При движении на его висках блестела проступившая седина, хотя ему едва исполнилось сорок. Слишком ранние следы никому не нужных услуг по прокладке подземных каналов.

Или нужных? С кем он говорил?

Тихий треск поленьев и звон вилок мерно сменился посапываением Леви. Братец опустил голову на отцовскую грудь и, судя по счастливой улыбке, наверняка отправился в красочные сны, в которых он ставит ногу, облаченную в сверкающие латные сапоги, на лошадиную голову побежденного экивора.

Беззвучно пожелав друг другу спокойной ночи, отец, с Леви на руках, и Сольвейн разошлись по своим комнатам. Она прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной, прикрыв глаза. Тяжесть деревянной шкатулки в правой руке напоминала, что, вероятно, придется взять еще несколько заказов в гильдии, чтобы заранее собрать нумма на налоговый сбор. Но эта мысль пришла с легкой улыбкой, несмотря на то, что одиночные поручения не принесут осеннего заработка. Отец не забыл. Значит, и она не забудет, и завтра вечером, пока он будет на заднем дворе, найдет его учетную книгу и вычислит глубину их упадка.

Повесив платье на спинку стула, она сделала глубокий свободный вдох и потушила светильники. В комнату зашел свет зимней луны, белый, как кожа на ее запястье, и холодный, как чувство, за которое она старалась держаться, чтобы не рычать в подушку от досады.

* * *

Робкое пламя поднялось над горизонтом, касаясь черепичных крыш холодными лучами. В комнату пробрался рассвет — тихий, насколько позволяла ожившая улица, и суровый, стучащий в висках выпитой вчера кружкой вина. Сольвейн еще не открыла глаза, но уже зажмурилась от головной боли. Рангиль, подлец — обещал ведь, что не станет покупать дешевое пойло. Теперь даже подзатыльник ему не отвесить, наверное, уже качается в седле на пути к озерным долинам.

Она села, свесив ноги с кровати, слушая безжалостный серебряный звон. Семь утра. Вельра уже успела приготовить чашу с водой и полотенца. В круглой глиняной баночке почти не осталось зубного порошка. Сольвейн собрала его по краю щетинками своей щетки, подсчитывая во сколько ей обойдется поход в аптечную лавку. В прошлый раз покупки опустошили кошель на четыре серебряных — три дня работы на доставке, если не выходить за черту города.

Закончив с умыванием, она достала из комода узкие коричневые штаны и белую рубашку, оделась и накинула сверху приталенную жилетку. Туфли справа от двери показались слишком угловатыми и тесными, потому Сольвейн вытащила из-под кровати походные сапоги до колена, и убедилась, что на темной коже нет дорожной пыли. Так и спустилась к завтраку, перебирая во рту свежую травяную горечь. Отец уже сидел на своем месте спиной к камину.

— Доброе утро, милая, — сразу нахмурился он. — Разве сегодня у тебя есть занятия?

— Нет, — улыбнулась она и села справа от него, поцеловав в щеку. — Вы бы побрились.

Он отстраненно провел пальцами по щетине, но брови не расслабил.

— Если решила прогуляться, найми экипаж, я дам денег на расходы.

Сольвейн наклонилась над столом, сгребая в свою тарелку ломтики ветчины, хлеб и кашицу из вареной фасоли.

— Здесь недалеко, не переживайте, мне полезно будет пройтись, — соврала она, подняла чашку с чаем, звеня фарфором, и спрятала за ней взгляд.

— Пусть снега и нет, это же не повод...

— Отец, — улыбнулась она. — Я уже взрослая девочка и могу за себя постоять.

— И правда, — вздохнул он и отвел взгляд к окну. Крепнущий солнечный свет очертил его лицо, открывая височную впадину, темные круги под глазами и щеки, утратившие всякий намек на минувший достаток. — Жаль, твоя матушка не видит, какой красивой ты стала.

Пришлось на миг задержать дыхание, подавляя подступивший к горлу ком.

— Не такой уж и красивой, — усмехнулась она, совладав с голосом. — Мне до вас далеко. Только посмотрите на свою осанку.

Он повернулся к ней и мягко улыбнулся.

— Только... будь осторожна, — произнес он, затем положил на стол один золотой и добавил, пресекая протесты, — Пусть будет у тебя. Под солнцем Наттлумена плохого не происходит, но... на всякий случай.

Сольвейн кратко улыбнулась и убрала монету в карман штанов. Еда с терпким чаем вернула способность мыслить ясно, но к этому времени отец уже поднялся в свой кабинет. Вопрос о его вчерашней встрече так и повис у нее на языке.

А что она спросит? Прости, отец, в открытое окно на другой стороне дома долетели голоса? Ее глаз дернулся.

Вельра не спустилась, значит, Леви не хочет вылезать из-под одеяла, потому Сольвейн сама собрала тарелки и отнесла на кухню. Дедушка с кустистыми бровями, подрабатывающий их поваром, благодарно забрал посуду и пообещал приготовить на ужин что-то особенное.

— Отложите, пожалуйста, кусочек пирога.

— Вам завернуть с собой? — спросил дедушка.

— Нет-нет, — улыбнулась она, уже представляя грохот цепи. — Я заберу его вечером.

Вернувшись в свою комнату, она убрала в шкаф платье, достала темно-зеленый камзол без украшений, отмечая парочку потертостей на шелковой подкладке. Ну, ничего страшного, главное, что все пуговицы на месте. Привычная тяжесть легла на плечи, внутренние карманы наполнились мелочами: записной книжкой и грифельным стержнем, обмотанным кожаным шнурком, небольшим ножом с блестящей крестовиной и железной фляжкой на несколько глотков воды.

Готовая ко всему, она вышла в коридор и постучала в дверь кабинета.

— Отец?

— Да, милая? — пробормотал он, скрипя пером и не поднимая взгляд от бумаг.

— Я прогуляюсь в центральных кварталах, нужно что-нибудь отнести в Законотворческую палату?

— Н-нет, — задумчиво протянул он и посмотрел на нее. — Шарф не забудь.

— Как раз собиралась взять.

— Вообще... загляни в коллегию водных мастеров, если тебе по пути, — вдруг сказал он и достал из выдвижного ящика стола пухлый конверт.

Сольвейн прошла в кабинет, тихо скрипнув половицами, и взяла документы. Вскоре она, накинув серое пальто, вышла на улицу, вдыхая холодный воздух сквозь крупную шерстяную вязь. Коричневый шарф по-прежнему хранил аромат пролитых на него духов. Дерия, конечно, клялась, что опрокинула целый флакон лавандового масла случайно, и Сольвейн бы охотно в это поверила... если бы не хитрая ухмылка подруги, что появлялась каждый раз при виде этого шарфа на ее шее.