Виктор Носатов – Охота на «Троянского коня» (страница 54)

– Мой агент тайно досмотрел вещи капитана Николаи и не нашел там ничего подозрительного, – начал неуверенно оправдываться Мясоедов, – а его фотоаппарат я осмотрел лично…

– И тоже ничего не нашли? Ведь чертежи непременно могли быть на пленке, которой был заряжен аппарат.

– Нет, – сконфуженно промолвил полковник, – и в самом деле, наверное, надо было проявить и просмотреть пленку. Вот об этом-то я и не догадался…

– Господин полковник, вы расскажете об этом судьям, может быть, они и поверят вам, а мы переходим ко второй части обвинения. Продолжайте, подполковник.

– Второй пункт обвинения касается вашей шпионской деятельности уже в военное время. Он состоит из трех подпунктов. Вы, господин полковник, обвиняетесь в том, что а) через посредство необнаруженных лиц довели до сведения германских военных властей данные о перемещении одного из русских корпусов и б) не сообщили в штаб собранные вашими помощниками сведения о том, какие именно германские войсковые части 14 февраля сего года находились в г. Мариамполе и его окрестностях…

– Я просто не хотел вводить в заблуждение штаб, отправляя еще не проверенные сведения, – глухо произнес Мясоедов, прекрасно понимая, что сидящие напротив него офицеры не верят ни единому его слову.

– Кроме этого, вам ставится в вину, что вы во время проведения разведывательных рейдов в глубоком тылу врага и в прифронтовой полосе были неоднократно замечены в мародерстве, что по законам военного времени сурово карается…

– В этом я, конечно, повинен, – неожиданно признался полковник и тут же добавил: – Хотя в полной мере виновным себя я не признаю. Я действительно взял кое-что из дома лесничего, расположенного неподалеку от Иоганнесбурга. Среди взятых мной вещей были оленьи рога, несколько книг, две картины маслом, пара гравюр, стол и памятная доска в честь пребывания там в 1812 году императора Александра I. Однако это не было мародерство в нравственном или юридическом смысле. Командование приказало сжечь этот домик вместе с другими постройками в Иоганнесбургском лесу. Поэтому спасение вещей оттуда едва ли можно назвать кражей, ибо, во-первых, спасая памятную доску 1812 года, я действовал с ведома вышестоящего начальства, а во-вторых, брал не я один – берут все…

– Прошу отвечать только за свои деяния, – прервал объяснения Мясоедова генерал. – Пока что мы рассматриваем ваше дело. Продолжайте, подполковник.

– Изучая вашу почту, – продолжал Воеводин, – следствие наткнулось на ряд писем, которые намекают на ваши связи с противником. В частности, ваша знакомая Евгения Столбина в своем письме напоминает вам, что она ждет не дождется, когда вы осуществите, «некий план, который принесет вам 100 тысяч рублей дохода, – сумму, более чем достаточную для того, чтобы вы могли начать новую совместную жизнь». Каким образом в условиях фронта вы хотели заработать такие деньги?

– Это мое обещание любимой женщине связано с пароходным бизнесом, которым я до войны занимался, будучи акционером «Северо-Западной русской пароходной компании», – неуверенно пояснил Мясоедов.

– Но, насколько я знаю, германский флот полностью закрыл российским кораблям выход из Балтики, – вступил в разговор Баташов, – а это привело к приостановке пассажирского сообщения.

– Вы правы, ваше превосходительство, – удрученно промолвил арестованный, – но я надеялся на то, что владельцы компании Фрейдберги продадут корабли и рассчитаются со своими акционерами.

– А может быть, вы собирались улучшить свое финансовое состояние за счет продажи военных секретов? – прямо спросил генерал. – На эту мысль меня натолкнул документ, который оказался у вас в момент ареста. Я имею в виду записку, озаглавленную, как «Адреса 19 января 1915», которая представляет собой список диспозиций подразделений российской армии в районе Немана. Передача этого документа или сообщение из него сведений нашим противникам могли повести к неудачам наших войск в наступивших после 19 января этого года боях, так как давали возможность немцам действовать наверняка, а не прибегать к ненадежным средствам использовать мелких шпионов для приоткрытия завесы над вероятными нашими действиями…

– Нет! И еще раз нет! – истерично выкрикнул арестованный, размазывая по лицу невольно выступившие, слезы. – Я не собирался этот документ кому-то передавать. Справочная записка была составлена мной для служебного пользования.

– Успокойтесь, господин полковник. – Воеводин налил в хрустальный стакан воды из графина и протянул его Мясоедову.

Тот попытался отпить глоток, но стакан прыгал в его огромных дрожащих руках, расплескивая воду. Поставив стакан на стол, он обреченно опустил голову.

– У нас имеются и другие, довольно подозрительные по содержанию письма, адресованные лицам еврейской национальности. Чаще всего встречаются фамилии Фрейдберг, Лейбман, Остерман. Я прошу вас охарактеризовать их.

– Братья Фрейдберги, как я уже говорил выше, являются владельцами пароходной компании. Лейбман, Остерман и другие – это мои хорошие друзья и партнеры по бизнесу.

– Вы уверены, что все эти господа не связаны с разведкой противника? – спросил генерал.

– Сейчас я не уверен даже в самом себе, – глухо ответил Мясоедов.

– Как часто вы встречались с братьями Фрейдбергами и какие поручения в последнее время давали вам эти господа?

– Борис Фрейдберг попросил меня заступиться за Роберта Фалька, сотрудника компании, высланного в Двинск по подозрению в политической неблагонадежности. Я обратился к своему старому знакомому Курлову, теперь генерал-губернатору балтийских губерний, а также от имени Фрейдберга составил рекомендательные письма адъютанту Курлова. После разбирательства Фалька оправдали. С Борисом и Давидом Фрейдбергами я встречался в начале 1915 года трижды, в Белостоке, Вильне и Риге. Мы обсуждали дела компании.

– Допустим, – скептически взглянув на полковника, промолвил Баташов. – Больше ничего существенного о деятельности Фрейдбергов вы не скажете?

– Нет, ваше превосходительство, – ответил неуверенно Мясоедов. – Каждого из вышеназванных господ я могу характеризовать лишь в довольно лестных для них выражениях и думаю, что они никакого отношения к шпионству не имеют.

– Вы не будете против, если подполковник прочтет вам несколько писем этих ваших друзей?

– Ради бога! – простодушно разрешил полковник. – После прочтения вы сразу поймете, что это невинные, деловые и дружеские письма.

Но как только Воеводин начал читать эти «невинные» письма вслух, тут же логически обсуждая наиболее подозрительными обороты и откровенные умолчания, Мясоедов, неожиданно озлился, выкрикивая в адрес «жидов пархатых» откровенную брань, прилагая к каждому из них довольно нелестные эпитеты, что произвело на офицеров очень неблагоприятное впечатление.

– Прекратите юродствовать, господин полковник! – прикрикнул на арестованного генерал, стремясь прервать несмолкаемый поток бранных слов. – Я думаю, вам необходимо хорошенько обдумать все высказанные в ваш адрес обвинения и на следующем допросе добровольно рассказать о своей преступной деятельности.

Баташов привычным движением нажал на кнопку звонка, и в дверях сразу же показались конвоиры во главе с вахмистром.

– Сопроводите арестованного в Варшавскую крепость, – приказал генерал.

Полковник Мясоедов резко вскочил с места и, заложив руки за спину, тяжело ступая, направился вслед за конвоирами, зачем-то примкнувшими к своим винтовкам холодно блестевшие в лучах заката трехгранные штыки.

4

Оставшись наедине с Воеводиным, Баташов, задумчиво промолвил:

– Что ты обо всем этом думаешь, Иван Константинович?

– Мне кажется, что полковник ничего нового нам не скажет, – ответил Воеводин.

– Я тоже так думаю, – озабоченно согласился генерал. – Он не такой простак, каким хочет казаться, построив свою защиту на полном отрицании предъявленных ему обвинений. Я уверен, что он точно так же будет держать себя и на суде.

– Вы, как всегда правы, Евгений Евграфович. Мясоедов прекрасно понимает, что бесспорных фактов, уличающих его в шпионаже, у нас нет, – согласился подполковник. – Но, может быть, пока идет предварительное следствие, нам удастся что-то узнать от его коммерческих партнеров и друзей?

– Вот вы и займитесь этим вопросом, – распорядился Баташов. – Не погнушайтесь обратиться за помощью в Варшавское жандармское управление. Я сегодня же поговорю об этом с полковником Стравинским. А что вы думаете о заявлении полковника Мясоедова, касательно заговора в Ставке?

– Абсурд! Полнейший бред, – воскликнул убежденно подполковник. – Для того чтобы хоть ненадолго оттянуть суд, он готов пуститься во все тяжкие…

Баташов хотел возразить этому, довольно скороспелому выводу своего помощника, но, думая о дальнейшей карьере Воеводина, решил не высказывать ему своих подозрений относительно Верховного главнокомандующего, который (он прекрасно это знал) ненавидел своего племянника и, чтобы сохранить за собой власть, был готов на многое. Ненависть его к императору и его супруге особенно остро чувствовались в Барановичах после провала операции под Лодзью и гибели ХХ армейского корпуса. Бывая в Ставке, Баташову не раз приходилось слышать из уст свитских офицеров и генералов скабрезные анекдоты о царице и Распутине. В ходу там были и пошлые карикатуры на царскую семью, которые в большом количестве фабриковались германской разведкой и огромными тиражами сбрасывались с аэропланов на позиции русских войск. Все это вместе взятое было прекрасной почвой для созревания заговора против императора, и вызывало в душе истинного монархиста, верой и правдой служившему Богу, Царю и Отечеству, обоснованную тревогу, которой он не мог поделиться даже с близкими людьми, опасаясь за их судьбу. Не мог он доверить свои подозрения о готовящемся заговоре и начальству, потому что прекрасно знал, что и Рузкий, и Бонч-Бруевич не будут заниматься этим делом, а тотчас оповестят о нем Верховного главнокомандующего, который не остановится ни перед чем для того, чтобы избавиться от излишне подозрительного контрразведчика. Поэтому генерал согласно кивнул.