Виктор Носатов – «Лонгхольмский сиделец» и другие… (страница 14)

– Продолжайте, – заинтересованно промолвил Баташов, видя, что Джилрой замолчал, достал платок и вытер выступивший от волнения пот на лбу.

– К сожалению, Папке не представил мне копию, а коротко пересказал содержание письма. У него было слишком мало времени, – майор достал из кармана кителя сложенный вдвое лист плотной бумаги и протянул его Баташову. – Вот все, что я успел запомнить и записать.

«…Императрица писала государю, что отправила письмо, в котором вложена весточка от „Маши из Берлина“, которая пишет: „Все здесь держатся того мнения, что мир между Германией и Россией – вопрос жизни и смерти для обеих стран. Необходимо прекратить бойню именно теперь, когда, несмотря на большие потери и с той и с другой стороны, ни одна из воюющих стран не разбита. Россия выиграет гораздо больше, если она заключит выгодный мир с Германией, даже и вопрос о Дарданеллах, который Германия рассматривает, как вопрос, имеющий первостепенное значение для России. Германия нуждается в России сильной и монархической, и оба соседние Царствующие Дома должны поддерживать свои старые монархические и дружественные традиции. Продолжение войны считают здесь опасностью для Династии. Здесь отлично понимают, что Россия не хочет покинуть Францию, но и в этом вопросе – вопросе чести для России – Германия понимает ее положение и не будет ставить ни малейших препятствий к справедливому соглашению…“

В заключение она испрашивала разрешения прибыть в Царское Село, чтобы лично передать Ее Величеству письмо для Его Величества».

– Кто такая «Маша из Берлина»? – спросил генерал, закончив читать.

– По всей видимости, это фрейлина Александры Федоровны графиня Васильчикова, которая была интернирована в Австрии и о которой я уже вам говорил. Это, кстати, не первое ее письмо к императору с миротворческими предложениями.

– И как вы распорядились этим письмом? – спросил Баташов, окинув майора проницательным взглядом.

– Я хотел передать его своему шефу, генералу Ноксу. Теперь письмо у вас. Я поступлю так, как скажете вы. Но я хочу предупредить вас: вполне возможно, что Папке работает и на французов. Это очень изобретательный и ловкий офицер, к которому очень подходит ваша пословица, – майор вытащил записную книжку и, полистав ее, процитировал: – «Ласковое дитятя, двух маток сосет». Французы не преминут раздуть мировой скандал, и эта информация станет достоянием общественности. Кстати, Ля-Гиш уже что-то намекал мне о возможных действиях своего правительства в случае получения доказательства о начале сепаратных переговоров.

Баташов прекрасно понимал, что листок, исписанный корявым почерком британца, не сможет послужить подтверждением предательства штабс-капитана Папке. Кроме того, он обещал не раскрывать только что завербованного им британского агента, майора Джилроя. Генерал решил спрятать компромат на государыню, написанный рукой британского разведчика, в сейф. Так, на всякий случай, чтобы майор и не думал вести с ним двойную игру…

– Вот и все, – сказал Баташов, – будем считать, что никакого письма не было… А чтобы не навредить союзнической дружбе наших держав, я хочу поставить вас в известность, что намерен организовать за Папке и остальными названными вами офицерами негласное наблюдение и рекомендую вам больше с ними не встречаться. Постарайтесь найти предлог для того, чтобы немедленно выехать в Петроград, а там я найду вас, и мы продолжим нашу беседу о заговоре и заговорщиках…

На достаточно осторожный вопрос Баташова о том, насколько можно доверять штабс-капитану Папке при планировании оперативных контршпионских мероприятий, генерал-квартирмейстер Пустовойтенко чуть ли не взахлеб начал перечислять достоинства этого офицера:

– Вы же прекрасно понимаете, что на эту должность я не могу рекомендовать абы какого человека, – сказал он в заключение. – Папке я знаю еще с пеленок, – как последнее самое веское доказательство надежности своего протеже добавил он.

– А что у вас есть какие-то сомнения в нем? – после непродолжительной паузы, спросил Пустовойтенко окинув Баташова подозрительным взглядом.

– Не кажется ли вам, что оный офицер допущен к слишком многим тайнам Ставки? – ответил контрразведчик.

– Не кажется! – категорично заявил генерал-квартирмейстер. – Я ручаюсь за него, как за самого себя…

Баташов, прекрасно понимая, что любое бездоказательное подозрение, которое он сей момент представит Пустовойтенко, вызовет у того только еще большее раздражение и может навсегда испортить их отношения, не стал продолжать эту щепетильную тему, решив втайне от него лично заняться штабс-капитаном.

– Михаил Саввич, – доверительно начал он, переводя разговор в другую плоскость, – я знаю, что разбор архива Ставки – это важная и нужная работа, могущая в дальнейшем предотвратить многие недочеты и ошибки нового руководства войсками. Но я боевой офицер и хотел бы применить свои знания и опыт на фронте. Если нет работы по моей основной специализации, то я могу командовать бригадой, полком, батальоном, ротой, наконец…

– Я прекрасно вас понимаю, – нетерпеливо прервал Баташова генерал-квартирмейстер, – и уже имел разговор с Михаилом Васильевичем о вашей дальнейшей службе. Хочу обрадовать вас. Генерал Алексеев ходатайствовал перед Его Величеством о назначении вас вторым генерал-квартирмейстером штаба Северного фронта. Мы решили, что первый генерал-квартирмейстер будет заниматься только разработкой и планированием стратегических операций, а вы будете отвечать за разведку и контрразведку…

Эта неожиданная весть одновременно и обрадовала Баташова, и в то же время смутила. Конечно, он был искренне рад тому, что на смену рутинной штабной деятельности придет захватывающая и жизненно важная работа на достаточно знакомом участке военных действий. И в то же время он, зная, что командующим фронтом назначен генерал-адъютант Рузский, по своему прежнему опыту представлял, как нелегко будет наладить действенную работу спецслужб.

– Я вижу вы не очень-то и рады своему назначению, – удивленно произнес Пустовойтенко, явно ожидая от генерала бурной радости и искренней благодарности в свой адрес.

На невозмутимом лице Баташова промелькнула мимолетная улыбка.

– Я благодарен за вашу заботу обо мне, – как можно искренне промолвил он, – и прошу вашего ходатайства о переводе в Псков некоторых моих прежних помощников из штаба Западного фронта, которые хорошо знакомы с оперативной обстановкой на севере Польши и в Прибалтике.

– Вот за что я вас, Евгений Евграфович, уважаю, так это за вашу хватку. Вы сразу «берете быка за рога»! Хорошо, я даю вам полный карт-бланш и непременно удовлетворю вашу просьбу, но остальных офицеров покорнейше прошу отбирать уже на месте.

– Разрешите выразить вам мою искреннюю благодарность! – радостно воскликнул Баташов. – Позвольте отбыть к месту назначения?

– Не спешите, прежде чем вы направитесь в Псков, с вами по приезде из Царского Села, хотел поговорить государь император, – охладил пыл Баташова генерал-квартирмейстер.

– Но мне пока еще нечего доложить Его Величеству о своей работе, – недоуменно взглянул на Пустовойтенко генерал.

– Мне кажется, что государя будет интересовать не только оперативная обстановка на участке Северного фронта, но и некоторые итоги вашей работы с архивом Ставки и, в частности, недостатки в руководстве войсками его предшественника.

Явно намеренно Пустовойтенко не произнес имени великого князя Николая Николаевича, но сделал на последнем слове ударение и многозначительно взглянул на Баташова.

– Вы понимаете, что Его Величество желает от вас услышать? – спросил он.

– Видимо, о просчетах командующих в руководстве войсками, – задумчиво промолвил контрразведчик, гадая о том, что кроется за этим каверзным вопросом…

– Вы же неоднократно присутствовали на совещаниях в Ставке и знаете, чем руководствовалось прежнее Верховное командование при разработке стратегических планов! – возбужденно воскликнул Пустовойтенко, явно досадуя на непонимание Баташова.

– Вы имеете в виду самоустраненность от планирования операций и пьянство Верховного, – ответил Баташов, – так это ни для кого не секрет. А еще все в Ставке прекрасно знают, что Данилов, наш непризнанный «Наполеон», планировал все операции. Янушкович не глядя подписывал карты, а великий князь представлял все это как свою задумку. И был довольно резок по отношению к любому, кто пытался хоть частично поправить эти его стратегические замыслы, которые зачастую заканчивались для нас плачевно. Скажу больше: все наши победы благодаря стойкости и мужеству русского солдата были победами тактическими, а поражения благодаря бездарным командующим – поражениями стратегическими. С самого начала военной кампании наши войска начали терпеть поражение за поражением, а добытые большой кровью победы Николай Николаевич и его штаб своей нерешительностью и недальновидностью превращали в заурядные бои с огромными потерями. Все это и привело к тому, что мы потеряли не только Галицию, но и западную часть Царства Польского вместе с Варшавой…

– Ну, наверное, не надо докладывать государю в такой резкой и категоричной форме, ведь Николай Николаевич все-таки его дядя, – прервал Баташова генерал-квартирмейстер…