Виктор Нейро – Курьер с Периферии (страница 6)

Часть 6. Лекарство

Я заехал в аптеку перед самым отлетом, когда первое солнце уже клонилось к закату, а второе начало медленно подниматься над горизонтом, готовясь занять свое место на ночном небе и освещать пустыню своим холодным, белым светом до самого утра.

Старый провизор, которого все в поселке звали просто Док, хотя на самом деле он не имел никакого медицинского образования и даже школу закончил с трудом, сидел за прилавком и читал какой-то старый журнал, судя по пожелтевшим страницам, выпущенный лет десять назад, когда я еще был маленьким и бегал по поселку с другими детьми, не думая о смерти и болезнях.

На обложке этого журнала улыбалась какая-то актриса, давно уже забытая всеми, кроме самых преданных фанатов, и Док смотрел на эту картинку с таким сосредоточенным выражением лица, будто решал сложнейшую задачу по спасению галактики, хотя на самом деле просто коротал время в ожидании редких покупателей.

– Респираторный комплекс есть? – спросил я, подходя к прилавку и стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри меня всё кипело от нетерпения и страха, что лекарства может не оказаться в наличии.

Док поднял голову от журнала, и его очки, которые он носил больше для солидности, чем из реальной необходимости, сползли на самый кончик носа, открывая маленькие, хитрые глазки, которые за стёклами казались еще меньше и хитрее, чем были на самом деле.

– Есть, – сказал он, и в его голосе прозвучало такое спокойствие, будто речь шла о покупке хлеба или воды, а не о спасении человеческой жизни. – Восемь тысяч кредитов. Дорого, конечно, но что поделать, доставка из центральных миров, таможня, налоги, сами понимаете, Зак, я тут ни при чем, такие цены диктует рынок.

Я отсчитал восемьдесят чипов из конверта, который дали мне Зоро, и выложил их на прилавок перед Доком, чувствуя, как сердце сжимается при мысли о том, что эти деньги могли бы стать началом новой жизни для меня и Игната, но вместо этого уходят на то, чтобы просто отсрочить неизбежное.

Док взял чипы, пересчитал их два раза, проверяя каждый на подлинность, потом пересчитал в третий раз, для верности, и только после этого согласно кивнул и полез куда-то под прилавок, где у него хранились самые дорогие и дефицитные товары, которые он не выставлял на витрину, чтобы не привлекать лишнего внимания и не провоцировать грабителей.

Через минуту он извлек оттуда плоскую коробку с синим крестом на крышке – тем самым крестом, который был символом Имперской медицинской службы и гарантировал качество продукции, хотя на самом деле гарантий в нашей дыре не давал никто и ничто.

– Три укола в день, – сказал Док, протягивая мне коробку и глядя поверх очков с выражением, которое я не мог понять. – Утром, днём и вечером, строго по расписанию, не пропускать, не увеличивать дозу, не пытаться лечить народными средствами параллельно. Если через неделю не станет легче – значит, поздно, Зак, значит, процесс зашел слишком далеко и никакое лекарство уже не поможет.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и спросил то, чего я боялся больше всего:

– Где взял деньги, парень? Такие суммы на дороге не валяются, а ты вчера еще был должен мне за перевязочные материалы, и вдруг – восемь тысяч, как с куста.

– Заработал, – ответил я коротко, пряча коробку во внутренний карман куртки, рядом с контейнером, который всё еще излучал тепло, и чувствуя, как это тепло смешивается с холодом страха и надежды.

– Не ври старику, – вздохнул Док, и в его голосе прозвучала такая усталость, будто он слышал эту ложь тысячу раз от тысячи разных людей и устал от нее до невозможности. – Ладно, не моё дело, я здесь для того, чтобы лекарства продавать, а не в чужие дела лезть. Только смотри, парень, будь осторожен. За такие деньги просто так не платят, это я тебе как старый дурак говорю, который повидал в этой жизни всякого.

Я взял коробку, повертел её в руках, проверяя, не подсунул ли мне Док подделку, но всё выглядело настоящим – и голограмма Имперской службы, и серийный номер, и срок годности, который еще не истек.

– Поздно не будет, – сказал я, пряча коробку в карман и направляясь к выходу, чувствуя, как внутри закипает надежда, смешанная со страхом, что может быть уже действительно поздно, что я опоздал, не успел, проворонил последний шанс спасти человека, который был мне дороже всего на свете.

– Удачи, Зак, – крикнул Док мне вслед, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на искреннее участие. – Надеюсь, твой дед выкарабкается. Он хороший человек, Игнат, таких здесь больше нет и не будет.

Я вышел из аптеки, сел в глайдер и рванул к мастерской, молясь всем богам, которым меня учил дед, чтобы успеть, чтобы не опоздать, чтобы этот проклятый песок не забрал еще одного дорогого мне человека.

Часть 7. Прощание

В мастерской было тихо – та особенная, звенящая тишина, которая бывает только перед смертью, когда жизнь замирает в ожидании неизбежного и даже ветер за стенами стихает, словно боясь потревожить покой уходящего.

Игнат лежал на койке, смотрел в потолок своими мутными глазами, и я видел, как грудь его поднимается и опускается с каждым вдохом, как хрипы раздирают тишину, напоминая о том, что времени осталось совсем немного.

Я сел рядом с ним на табуретку, которая скрипнула подо мной, как всегда, и открыл коробку с лекарством, доставая первый шприц-тюбик и проверяя, всё ли с ним в порядке, не повреждена ли упаковка, не истек ли срок годности за то время, что оно лежало у Дока под прилавком.

– Что это? – спросил Игнат, с трудом поворачивая голову в мою сторону и пытаясь разглядеть, что я держу в руках.

– Лекарство, – ответил я, протирая его руку спиртовым тампоном, который шел в комплекте, и чувствуя, как дрожат мои пальцы от напряжения и надежды. – Настоящее, имперское, лучшее, что можно купить за деньги. Потерпи, дед, сейчас будет немного больно, но потом станет легче, я обещаю.

– Где взял? – спросил он, и в его голосе прозвучало подозрение, смешанное с тревогой, потому что Игнат знал цену деньгам и понимал, что такое лекарство не может стоить дешево.

– Заработал, – ответил я, вводя иглу в вену и нажимая на поршень, чувствуя, как лекарство входит в его тело, разносится по крови, начинает свою работу по спасению жизни, которая была мне дороже собственной.

Я вколол лекарство, вытащил иглу, прижал тампон к месту укола и замер, глядя на деда и ожидая, когда подействует препарат, когда хрипы станут тише, дыхание ровнее, когда жизнь начнет возвращаться в это измученное болезнью тело.

Через минуту, показавшуюся мне вечностью, дыхание Игната действительно стало чуть ровнее, хрипы чуть тише, и на лице его появилось выражение, которого я не видел уже много дней – выражение покоя, а не борьбы, надежды, а не отчаяния.

– Ты что-то сделал, – сказал он, и в его голосе прозвучала уверенность, которая не оставляла места для сомнений. – Что-то опасное, Зак. Я чувствую это, чувствую по тому, как ты дрожишь, как смотришь на меня, как боишься за меня, но при этом что-то скрываешь, недоговариваешь, прячешь от меня правду.

– Ничего, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри меня всё дрожало от страха и напряжения. – Просто работу нашел, дед. Хорошую работу, которая хорошо платит. Буду курьером, буду возить грузы, буду зарабатывать деньги, чтобы нам хватило на всё – на лекарства, на еду, на билеты, чтобы улететь отсюда навсегда.

– Какую работу? – спросил Игнат, и в его глазах мелькнула тревога, которую я не мог не заметить, даже сквозь мутную пелену болезни. – Кто тебя нанял, Зак? Где? Когда? Почему я ничего об этом не знаю?

– Курьером, – повторил я, сжимая его руку и чувствуя, как кости проступают сквозь тонкую, почти прозрачную кожу. – На станцию «Кхад». Заплатили хорошо, дед, очень хорошо. Хватит и на лекарство, и на билеты, и еще останется, чтобы начать новую жизнь где-нибудь, где зелено, где вода, где можно дышать полной грудью, не боясь каждого вдоха.

Он молчал долго, очень долго, глядя на меня своими мутными глазами, и я видел, как в них борются любопытство, тревога, страх и надежда – все те чувства, которые раздирали и меня самого последние несколько часов.

Потом его сухая, горячая ладонь нащупала мою руку и сжала с неожиданной силой, и он сказал то, что я запомнил на всю жизнь:

– Берегись, внучок. Там, за пустыней, люди злые. Они не смотрят в глаза, когда говорят с тобой. Они стреляют сразу, не предупреждая, не давая шанса защититься или убежать. Там другие законы, Зак, не те, к которым ты привык здесь, в этой дыре, где каждый знает каждого и где слово дороже денег.

– Я знаю, дед, – ответил я, сжимая его руку в ответ и чувствуя, как слезы подступают к глазам, но я не позволяю им пролиться, потому что мужчины не плачут, потому что Игнат учил меня быть сильным, потому что сейчас я должен быть опорой для него, а не наоборот.

– Нет, – покачал он головой, и это движение далось ему с таким трудом, что у меня сердце сжалось от боли. – Ты не знаешь, Зак. Ты вырос здесь, в пустыне, ты видел только песок и два солнца, ты не знаешь, что такое настоящий космос, настоящие люди, настоящие опасности. Там, за пределами этой системы, другие законы, другая жизнь, другая смерть.