Виктор Нейро – Курьер с Периферии (страница 2)

Я подошел к фотографии, как делал каждое утро, и остановился перед ней, вглядываясь в лица людей, которых почти не помнил, но которые были моими родителями, моей кровью, моим прошлым.

Отец и мать. Молодые, счастливые, с теми искренними улыбками, которые бывают только у людей, которые любят друг друга и уверены, что впереди у них целая вечность счастья.

Отец стоял в комбинезоне механика – том самом, который до сих пор висел в шкафу, выцветший и старый, но хранимый Игнатом как святыня, – и на его руках были видны следы масла, въевшиеся в кожу настолько глубоко, что никакое мыло не могло их отмыть.

Мать была в платье, которое сшила сама – Игнат говорил, что она была мастерица на все руки и могла из любой тряпки сделать настоящее произведение искусства, – и это платье сидело на ней так, будто было сшито лучшими портными галактики.

Сзади них стоял наш глайдер, «Стрекоза-7», тогда еще новый, блестящий, с идеальной краской и сверкающими антигравами, которые работали как часы и не требовали ремонта месяцами.

Дед говорил, что мать любила этот глайдер больше, чем отца, и всегда шутила, что вышла замуж за механика, чтобы всегда было кому чинить эту старую развалюху, когда она сломается в очередной раз.

– Ты похож на него, – сказал дед, когда я родился, и эти слова он повторял мне каждый год в день рождения. – И на неё. Хорошая смесь получилась, внучок, лучшая из возможных.

Я не помнил их. Только сон, который приходил каждую ночь, и фотографию, на которую я смотрел каждый день, пытаясь представить, какими они были, о чем говорили, о чем мечтали, когда стояли здесь, перед нашей мастерской, и позировали для этого единственного снимка, который у нас остался.

Глайдер стоял у входа, как всегда, готовый к вылету в любую минуту. «Стрекоза-7», ремонтно-транспортный модуль легкого класса, который Игнат собрал буквально из мусора в год моего рождения и который с тех пор был нашим единственным средством передвижения и заработка.

Грузоподъемность – триста килограммов, максимальная скорость – двести километров в час по песку, если не перегревать антигравы, которые были третьего поколения и уже давно просились на свалку, но других у нас не было и не предвиделось.

Дед собрал его из запчастей, которые находил в пустыне после бурь, и вложил в него всю душу, все свои знания и умения, которые копил всю жизнь. Двадцать один раз он перебирал двигатель, менял поршни, чистил форсунки, трижды менял антигравы, когда старые окончательно умирали, но корпус оставался родным, тем самым, который мать гладила его рукой и говорила, что он – наш второй дом.

И запах. Внутри глайдера всегда пахло дедом – тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом, который впитывается в вещи за долгие годы использования: маслом, железом, старой проводкой, и той особенной старостью, которая приходит только к вещам, пережившим своих хозяев и продолжающим служить новым поколениям.

Я провел рукой по обшивке, ощущая, как металл нагревается под ладонью, и глядя на два солнца, которые уже поднялись достаточно высоко, чтобы начать свою беспощадную работу по выжиганию всего живого.

– Потерпи, – сказал я, обращаясь то ли к глайдеру, то ли к деду, который лежал внутри мастерской и боролся со смертью. – Заработаем на лекарство, я обещаю, слышишь? Любой ценой, любой работой, но я достану эти деньги, даже если мне придется продать душу.

В кармане зашипел передатчик – старая модель К-7, которую Игнат нашел на свалке лет десять назад и починил, несмотря на то, что она была рассыпана на десятки деталей и, по идее, не должна была работать никогда.

Радиус действия у него был всего пятьсот километров, и на всех частотах стояли такие помехи, что разобрать слова можно было только с третьего раза, но для наших нужд этого хватало, потому что в поселке дальше бара «Три Солнца» звонить было некуда.

– Зак! – голос Мекки, хозяина бара, прорвался сквозь шипение и треск, и я узнал этот голос сразу, потому что за восемнадцать лет привык к его вечно озабоченному тону. – Ты где, парень? Я тебе уже полчаса звоню, думал, может, случилось что!

– Дома, – ответил я коротко, не желая вдаваться в подробности и рассказывать про бессонную ночь и тяжелое состояние деда. – Что случилось, Мекки? Говори быстрее, у меня дел по горло.

– Заказ есть, Зак, срочный заказ, прямо горит! – затараторил он, и я представил, как его уши – длинные, вэлшиевские, – шевелятся от возбуждения. – Торвальд просит запчасти из южного поселка привезти, срочно, говорит, его клиенты ждут не дождутся, а самому лететь некогда.

– Сколько? – спросил я, потому что это был самый важный вопрос, от которого зависело, смогу ли я накопить на лекарство до того, как деду станет совсем плохо.

– Как обычно, сто пятьдесят кредитов, – ответил Мекки, и я почти видел, как он пожимает плечами, словно извиняясь за такую маленькую сумму.

– Скажи двести, – рявкнул я в передатчик, понимая, как внутри закипает злость на эту жизнь, которая заставляет меня торговаться за каждую копейку, пока мой дед умирает. – Или пусть сам летит в эту чертову пустыню, если ему не нравится цена. Я не нанимался работать за спасибо, у меня самого дел хватает.

В передатчике повисла пауза, слышно было, как Мекки вздыхает – динамик передавал даже этот звук, такой тяжелый и обреченный, словно я просил у него невозможного.

– Ладно, – сказал он наконец, – спрошу у Торвальда, но не обещаю, что он согласится, ты же знаешь, какой он жадный, этот старый хрыч.

Передатчик отключился, и я убрал его в карман, тяжесть на душе становится еще больше, если это вообще было возможно после бессонной ночи и мыслей о смерти, которая стояла на пороге нашей мастерской и ждала своего часа.

Я постоял еще минуту, глядя на пустыню, на бескрайние пески, которые тянулись до самого горизонта, и думал о том, что где-то там, за этими песками, есть другие миры, другие планеты, где люди живут по-другому – не задыхаются от песка, не считают каждую каплю воды, не торгуются за сто пятьдесят кредитов, когда речь идет о жизни и смерти.

Но у меня не было выбора. Я здесь родился, здесь вырос, и отсюда можно было улететь только одним способом – заработав достаточно денег, чтобы купить билет на торговый корабль и начать новую жизнь где-нибудь, где не нужно бояться каждого вдоха.

Я развернулся и пошел внутрь, к деду, к его хриплому дыханию, к этой проклятой мастерской, которая была моим домом, моей тюрьмой и моим единственным шансом на спасение одновременно.

Часть 3. Игнат

Так звали моего деда, и это имя было для меня священным, потому что за восемнадцать лет жизни он был мне не просто родственником – он был отцом, матерью, учителем, другом и единственным человеком, на которого я мог положиться в этом жестоком мире, где каждый сам за себя и где помощь ближнему считается роскошью, которую мало кто может себе позволить.

Игнат. Старый механик, который тридцать лет назад прилетел на Тар-Ксон молодым парнем, полным надежд и иллюзий, и остался здесь навсегда, потому что так распорядилась судьба, а с ней, как известно, не спорят, даже если очень хочется.

Он часто говорил, глядя на бескрайние пески, которые простирались до самого горизонта, что пустыня – это свобода, что здесь нет имперских законов, нет надзирателей, нет тех, кто будет указывать тебе, как жить и что делать, что здесь ты сам себе хозяин и сам отвечаешь за свою жизнь.

Но я знал правду, которую он никогда не говорил вслух, но которая читалась в его глазах каждый раз, когда он смотрел на фотографию бабушки, что висела над его койкой: он остался из-за нее, из-за женщины, которую полюбил больше жизни и которая умерла от лихорадки за год до моего рождения, оставив его одного с маленьким внуком на руках в этом аду.

После ее смерти он мог улететь, мог вернуться на свою родину, мог начать новую жизнь где-нибудь в цивилизованном мире, но он не улетел, не вернулся, не начал ничего нового. Он просто остался здесь, слился с этой планетой, как старый двигатель врастает в корпус корабля, становясь его неотъемлемой частью, без которой корабль развалится на части.

Сейчас Игнат лежал на койке и смотрел в потолок мутными, выцветшими глазами, в которых когда-то горел огонь жизни, а теперь осталась только тусклая, угасающая искра, которая с каждым днем становилась всё слабее.

Шестьдесят три года – солидный возраст для любой планеты, а для Тар-Ксона, где средняя продолжительность жизни едва дотягивала до шестидесяти, он был настоящим долгожителем, но годы брали свое, и болезни, которые копились десятилетиями, наконец решили напомнить о себе самым жестоким образом.

– Мекки звонил? – спросил он, поворачивая голову ко мне, и этот простой вопрос дался ему с таким трудом, что у меня сердце сжалось от боли и бессилия.

– Да, – ответил я, садясь на табуретку рядом с его койкой и слыша, как старая древесина скрипит подо мной – лет десять уже скрипит, а я всё никак не соберусь починить эту проклятую табуретку, хотя дед сто раз просил. – Заказ есть, срочный, надо в южный поселок слетать за запчастями для Торвальда.

– Лети, – сказал он, и в его голосе не было вопроса или сомнения, только приказ, к которому я привык за восемнадцать лет и который всегда выполнял, потому что знал – дед плохого не посоветует.