Виктор Нейро – Два солнца (страница 14)

– Я устала, – призналась она, и в ее голосе прозвучало такое изнеможение, будто она только что пробежала марафон или выгрузила вагон угля в одиночку, без всякой помощи и поддержки. – Очень устала, Зак. Та вспышка… она забрала много сил. Слишком много. Я чувствую себя пустой, выжатой, как лимон, из которого выпили весь сок.

– Отдыхай, – сказал я, чувствуя, как внутри закипает тревога за нее, потому что я не знал, как она восстанавливается, сколько ей нужно времени, что делать, если она потеряет сознание и не проснется. – Отдыхай, Лин. Я посторожу, покараулю, буду следить за приборами. Ничего не случится, пока ты спишь, обещаю.

– Не могу, – ответила она, и в ее голосе прозвучало отчаяние, смешанное со страхом. – Боюсь, что если засну – не проснусь, Зак. Боюсь, что провалюсь в темноту и не смогу выбраться, останусь там навсегда, одна, в холоде и пустоте, как было до того, как ты взял меня в руки.

Я взял контейнер в руки, чувствуя, как тепло его разливается по ладоням, поднимается выше по рукам, достигает груди, согревая что-то там, глубоко внутри, о существовании чего я даже не подозревал раньше.

– Ты проснёшься, – сказал я твердо, с той уверенностью, которая рождается только тогда, когда знаешь, что говоришь правду, абсолютную, безоговорочную правду. – Я рядом, Лин. Я буду здесь, когда ты откроешь глаза. Я никуда не уйду, не оставлю тебя, не брошу одну в этом безумном мире.

– Обещаешь? – спросила она, и в ее голосе прозвучала такая надежда, что у меня сердце разрывалось на части от желания защитить её, спасти, уберечь от всего зла, которое только есть в этой вселенной.

– Обещаю, – ответил я, и это слово прозвучало как клятва, как присяга, как обещание, данное не только ей, но и самому себе, и Игнату, и всем, кто верил в меня когда-либо.

Она помолчала долго, и я чувствовал, как пульсация контейнера становится ровнее, спокойнее, как уходит напряжение, как расслабляются несуществующие мышцы, как проваливается она в сон, доверившись мне, поверив в меня, полюбив меня.

Потом, уже сквозь сон, я услышал её голос – тихий, счастливый, полный той детской радости, которая бывает только у очень маленьких детей, получивших самый лучший подарок в своей жизни:

– Зак.

– Да? – отозвался я, хотя знал, что она уже спит и не слышит меня.

– Мы нашли его, – прошептала она. – Мы не одни. Это хорошо?

– Это значит, что у нас есть надежда, – ответил я, обращаясь скорее к себе, чем к ней, потому что ответ на этот вопрос был важен мне самому, нужен был мне самому, чтобы понять, что происходит, куда мы летим и зачем всё это нужно.

– Надежда… – повторила она, пробуя слово на вкус, как пробуют новое, незнакомое блюдо, боясь, что оно может оказаться горьким или невкусным. – Мне нравится это слово, Зак. Оно тёплое. Как ты. Как твои руки. Как твоё сердце.

– Мне тоже, – ответил я, чувствуя, как на глазах выступают слезы, но не стыдясь их, потому что здесь, в этой рубке, в этом старом корабле, посреди бескрайнего космоса, я мог позволить себе быть слабым, мог позволить себе чувствовать, мог позволить себе любить.

Часть 9. Дилла приходит в себя

– Сколько можно дрыхнуть, старый ты Вэлши! – раздался голос откуда-то сзади, и я вздрогнул, потому что успел забыть, что на корабле есть кто-то ещё, кроме меня и Лин.

Дилла сидела на полу, прислонившись спиной к переборке, и держалась за голову, морщась от боли, которая, судя по выражению её лица, была просто невыносимой, хотя она старалась не подавать виду, потому что Вэлши – гордая раса, и показывать слабость у них не принято, даже когда очень хочется.

– Как ты? – спросил я, подходя к ней и протягивая флягу с водой, которая нашлась в одном из ящиков, заботливо припасенных заботливыми Зоро для долгого путешествия.

– Жить буду, – проворчала она, принимая флягу и делая большой глоток, после чего закашлялась, потому что вода попала не в то горло, а может быть, просто от перенапряжения и боли, которая раздирала её измученное тело. – А вот ты, я смотрю, совсем сдурел, парень. Лезть в пояс астероидов на такой развалюхе – это надо быть полным идиотом, честное слово, я таких даже среди людей не встречала, а я, поверь, много кого встречала за свою долгую жизнь.

– Другого выхода не было, – ответил я, пожимая плечами и чувствуя, как усталость наваливается с новой силой, потому что напряжение спало и организм требовал отдыха, сна, покоя. – «Осы» бы нас достали, если бы мы не спрятались в поясе. Там, снаружи, у нас не было шансов. А здесь – появились.

– Появились, – хмыкнула Дилла, ощупывая шишку на голове, которая, судя по размеру, обещала превратиться в отличный синяк к утру. – Чуть не убились, но выжили. Считай, повезло. Хотя я бы предпочла, чтобы везло поменьше, а опасностей было поменьше, если ты понимаешь, о чем я.

– Понимаю, – кивнул я, садясь рядом с ней на пол и чувствуя, как холодный металл отдает прохладой через ткань комбинезона. – Но выбирать не приходится, Дилла. Нас наняли, заплатили деньги, мы должны доставить груз. А груз, как ты уже поняла, не простой.

– Не простой, – согласилась она, косясь на контейнер, который лежал в кресле и пульсировал ровным, спокойным светом, свидетельствующим о том, что Лин крепко спит, восстанавливая силы после пережитого. – Это она, да? Та самая, что говорит? Я слышала ваш разговор, пока в отключке валялась. Не всё, конечно, но кое-что уловила своими длинными ушами.

– Она, – подтвердил я, чувствуя, как внутри поднимается гордость за Лин, за то, что она есть, за то, что она живая, за то, что она доверилась мне. – Лин. Я её так назвал. Она не помнит своего настоящего имени, а без имени нельзя, это я точно знаю.

– Лин, – повторила Дилла, пробуя имя на язык, как пробуют новое вино, боясь, что оно может оказаться кислым или невкусным. – Хорошее имя. Подходит ей. А она… она правда живая? Не просто программа, не просто имитация, а настоящее живое существо с душой и чувствами?

– Правда, – ответил я твердо, потому что в этом у меня не было никаких сомнений, несмотря на то, что знал Лин всего несколько часов. – Она чувствует, думает, боится, любит. Она живая, Дилла. Самая настоящая живая. И я не дам её в обиду никому, даже если за это придется заплатить собственной жизнью.

– Ого, – присвистнула Дилла, и её длинные уши встали торчком от удивления. – Смотри-ка, какой защитник нашелся. И давно вы знакомы-то? Час? Два? А уже жизни друг за друга готовы отдать. Любовь, что ли?

– Не знаю, – честно ответил я, потому что сам не мог разобраться в своих чувствах к этому странному существу, которое появилось в моей жизни так неожиданно и стало таким важным за какие-то несколько часов. – Может, и любовь. А может, просто родство душ. Мы оба одиноки, Дилла. Оба потеряли всё, что имели. Оба ищем что-то, чего не можем найти. Может, поэтому мы и нашли друг друга.

– Философ, – хмыкнула Дилла, но в ее голосе прозвучало уважение, которого я раньше не слышал. – Ладно, парень, не буду лезть в ваши дела. Вы взрослые, сами разберетесь. А я пока пойду проверю, что там с двигателями после этого ада. Если они вообще живы, конечно.

Она встала, пошатываясь, держась за стену, и направилась в машинное отделение, оставив меня одного в рубке с мыслями о Лин, об Игнате, о будущем, которое ждало нас впереди и которое пугало своей неизвестностью больше, чем любые опасности, подстерегавшие на пути.

Часть 10. Разговор с Диллой

Через час Дилла вернулась из машинного отделения, вытирая руки ветошью, которая нашлась у неё в кармане, и вид у неё был такой озабоченный, что у меня сердце ушло в пятки от нехороших предчувствий.

– Ну что? – спросил я, вскакивая с кресла и подходя к ней, готовый к любым новостям, даже самым плохим, потому что лучше знать правду, чем мучиться неизвестностью и догадками.

– Плохо, – ответила она коротко, и в ее голосе прозвучала та особенная, профессиональная озабоченность, которая бывает у механиков, когда они видят, что техника, которую они любят и которой доверяют, находится в плачевном состоянии. – Очень плохо, Зак. Двигатели на пределе, щиты держатся на честном слове, в корпусе несколько микротрещин, которые при следующем таком маневре могут превратиться в пробоины. Мы дотянем до станции, если больше не будет погонь и аномалий. А если будут – пиши пропало.

– Сколько нам лететь до «Кхада»? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает тревога, смешанная с надеждой на то, что всё обойдется, что мы успеем, что не случится ничего плохого.

– При нормальных условиях – двое суток, – ответила Дилла, разворачивая карту и тыкая пальцем в точку, где должна была находиться станция. – При наших – трое, а то и четверо, если повезет. Запчастей у нас нет, материалов для ремонта тоже, только то, что есть на борту. А этого, сам понимаешь, не хватит для серьезного ремонта.

Я вздохнул, чувствуя, как тяжесть ложится на плечи, пригибая к земле, лишая сил и надежды на лучшее.

– Дотянем, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё дрожало от страха и неуверенности. – Должны дотянуть. У нас нет другого выбора, Дилла. Мы обязаны добраться до станции. Ради Лин. Ради Игната. Ради себя.

– Должны, – согласилась она, но в ее голосе прозвучало сомнение, которое она даже не пыталась скрыть. – Только должен – это не значит сможем, Зак. Ты же механик, сам понимаешь. Техника не терпит сослагательного наклонения. Если двигатель сдохнет, он сдохнет, хоть ты тресни.