Виктор Нечипуренко – Удод о звучащих буквах (страница 3)
– Аллах берет Себе то, что принадлежит Ему по праву, – продолжал Хасан Басри. – Он берет
Он хотел было развить эту мысль дальше, говорить о таухиде, о единстве Аллаха, о тщете человеческих усилий без Его воли. Но, видя растерянность на лицах учеников, решил объяснить свою мысль иначе – через сказку, через притчу.
– Жил когда-то царь, – начал он, и голос его обрел мягкость сказителя. – Царь мудрый и могущественный. У него было огромное, непобедимое войско, несметные сокровища, обширные земли. Но соседи его, короли других государств, об этом не знали. Царь был не только мудр, но и хитер. Он всячески скрывал свою истинную силу, не хвалился богатством, не выставлял напоказ свою ратную мощь.
– И вот однажды одно непокорное племя, жившее на границе его владений, подняло мятеж. Царь решил усмирить их и послал своего верного полководца. Но дал ему для этого похода не все свое могучее войско, а лишь небольшой, очень небольшой отряд. И отряд этот, как вскоре выяснилось, был в три раза меньше численности тех смутьянов, с кем ему предстояло сразиться.
– Вы спросите: зачем царь так поступил? – Хасан Басри обвел взглядом слушателей. – Чтобы испытать верность полководца и воинов? Нет! Он и так знал, что они будут биться насмерть, исполняя его приказ. Царь хотел иного. Он хотел проучить смутьянов раз и навсегда. Отбить у них всякую охоту нападать даже на малые отряды его воинов. Показать им наглядно, насколько его сила, даже скрытая, даже представленная малым числом, превосходит их силу.
– Но царь был не только хитер, но и предусмотрителен. Не желая бросать свой малый отряд на верную гибель, он тайно послал вслед за ним легкую конницу, отборных всадников. И повелел им двигаться скрытно, ночами, не выдавая своего присутствия, и ждать условного знака. Царь не мог допустить, чтобы в случае поражения его оружие, его знамя, сама его честь попали в руки непокорных бунтовщиков. Смутьяны думали, что они хитрят, нападая на малый отряд. Но царь перехитрил их.
– И вот, когда мятежники, уверенные в своей победе, напали на царский отряд, завязалась жестокая битва. Воины царя сражались отчаянно, но силы были неравны. И в тот самый момент, когда враги уже предвкушали победу, по условному знаку полководца, из-за холмов, словно из-под земли, вылетела царская конница! Свежая, яростная, она ударила смутьянам во фланг и в тыл. Исход битвы был решен мгновенно. Враг был сокрушен и рассеян.
– И когда воины малого отряда, опьяненные победой, стали собирать добычу – оружие, коней, пленников – и делить ее между собой, решив, что все это по праву принадлежит им, ибо они вынесли всю тяжесть боя, царь прислал гонца со словами: «Добыча – моя!»
– Вы спросите: какую же ценную для себя добычу нашел мудрый царь среди этих бедных, оборванных смутьянов? Золото? Оружие? Рабов? – Хасан Басри улыбнулся. – Нет. Самой ценной добычей для него стали
Тут ученики снова спросили его о битве при Бадре, о тех семидесяти сподвижниках Пророка,
И Хасан Басри продолжил свою сказку:
– Взяв свою главную добычу – покорность врагов, – мудрый царь не забыл и о своих верных воинах из малого отряда. Он не дал им золота или земель. Он наградил их иным – своим особым расположением. Он призвал каждого из них к себе и сказал каждому одно чудное, сокровенное слово. Слово такой силы и сладости, что сердца воинов преисполнились такой любовью к царю, таким восторгом, что им захотелось одного – умереть в его присутствии, раствориться в его славе.
– Но слово это было тайным. Никто из них не мог выговорить его, пересказать другим. Оно жило в их сердцах, но не облекалось в звуки.
Хасан Басри посмотрел на своих учеников долгим, полным значения взглядом.
– А тот, кто, подобно мне, – сказал он тихо, – «знал семьдесят
И оставил он своих учеников размышлять – о битве, о добыче, о царской хитрости и о том невыразимом Слове, которое дороже всех трофеев мира и которое можно найти, лишь вслушиваясь в молчание героев Бадра.
Хранительница «Аль-Фатихи»
В лабиринте узких, пыльных улиц альмохадской Севильи, где полуденный зной раскалял стертый камень мостовых, а воздух дрожал от многоголосого гомона торговцев и протяжных призывов муэдзинов, город хранил свои тайны. Не только тайны придворных интриг в мраморных залах Алькасара или шепот влюбленных, тайком встречающихся в прохладной тени апельсиновых деревьев внутренних патио, но и секреты иного рода – те, что касались незримых путей души, сплетенных в самом сердце цветущей Андалусии. Севилья дышала одновременно настоящим, прошлым и вечностью, словно под резными каменными арками и кружевными машрабиями домов скрывались не только тени минувших веков, но и знания, способные изменить предначертание судьбы. И одной из таких живых тайн была Фатима бинт ибн аль-Мусанна.
Никто в Севилье не мог с уверенностью сказать, сколько лет пронеслось над её головой – девяносто пять, сто, а может, и больше. Время, безжалостно уносившее жизни в кровавых войнах и беспощадных эпидемиях, казалось, обходило её стороной, милостиво оставив лишь внешние знаки своего присутствия – согбенность хрупкого стана да тончайшую паутину морщин вокруг удивительно ясных, пронзительных глаз, но странным образом пощадив область рта, будто её губы наотрез отказывались подчиняться времени и выдавать истинный возраст. Речь Фатимы текла медленно и певуче, словно голос её доносился не только сквозь пространство, а из глубин веков, неся в себе отголоски давно забытых языков.
Она жила в уединении за пределами шумного города, там, где твердый камень мостовых уступал место зарослям жестких колючих трав у изгиба вечной Гвадалквивир, в крохотной хижине из речного камыша, напоминавшей гнездо диковинной болотной птицы. Воздух вокруг её жилища был напоен ароматами влажной земли и камыша, таинственно шелестевшего на ветру. Днём там слышался лишь одинокий крик цапли, а по ночам, как утверждали те немногие, кто решался приблизиться к нему в темноте, среди зарослей камыша скользили тени, не оставлявшие следов на влажной прибрежной земле.
Это скромное пристанище возвели для неё молчаливые юноши в потрёпанных шерстяных плащах – Мухиддин ибн аль-Араби и двое его верных спутников. Их глаза искрились тем лихорадочным светом, который вспыхивает лишь в сердцах искателей истины, алчущих не власти или богатства, а подлинного, сокровенного знания. Ибн аль-Араби, которому было суждено стать величайшим шейхом ислама, уже тогда ощущал глубокую связь с этой необыкновенной старицей, называвшей себя его духовной матерью. Рассказывали, что однажды, когда мать Ибн аль-Араби пришла навестить Фатиму, та, с загадочной улыбкой, промолвила: «О свет мой, это мой сын, но он же и твой отец, а потому чти его и не держи на него зла». Эти слова казались многим загадкой, но не Фатиме – она предвидела его великое будущее.
Слава Фатимы была необыкновенной, почти неправдоподобной. Старуха довольствовалась лишь тем, что оставляли у порога её хижины почитающие её души: кусок сухой ячменной лепёшки да горсть вяленых фиников. Она всегда питалась только подношениями и объедками, которые другие выбрасывали, никогда не прося большего. И когда её спрашивали, почему она выбрала такую бедную жизнь, она отвечала с тихой радостью: «Я благодарю Бога за Его благосклонность, ибо Он подвергает меня тем же испытаниям, что и Своих пророков и святых. Господи, как я могу заслужить это великое положение, если Ты обращаешься со мной так же, как с близкими Тебе?»
Её лицо, вопреки скудной пище и тяжкому бремени прожитых лет, сохраняло едва уловимый румянец, словно под иссохшей кожей всё ещё текла молодая кровь. Ибн аль-Араби, который служил ей несколько лет, признавался позже в своих писаниях: «Я служил ей всей душой; в то время ей было девяносто пять лет. Однако нежность и свежесть её лица заставляли меня стыдиться смотреть на неё. Большинство людей, видевших её, думали, что ей четырнадцать лет».
Фатима была не просто старухой. Она была Хранительницей неведомой простым смертным Силы, о которой знали в тайных суфийских обителях и которой невольно страшились даже строгие кади и закаленные в боях воины эмира. В ночных беседах о ней говорили шёпотом: будто она могла проникать в чужие сны, видеть их сокровенные тайны; будто её пронзительный взгляд отзывался острой болью в теле того, кто осмеливался солгать в её присутствии. Ходила молва, что некоторые джинны пытались приблизиться к ней, ища её общества, но она отказывала им, прося оставаться скрытыми, напоминая им о словах Пророка.