Виктор Нечипуренко – Созвездие смыслов: философские рассказы и притчи (страница 6)

Странник кивнул и ушёл, оставив Марка Аврелия у окна. Вечер сгущался, и Рим затихал, как театр после финального акта. Где-то за горизонтом Сценарист вёл счёт своим строкам, но ни император, ни странник не слышали его шагов.

Избранные без кельи

История духа знает множество путей. Женщины поют в церковных хорах, танцуют ритуальные танцы, играют на театральных подмостках судьбы, шепчут сокровенные молитвы в тишине храмов. А порой, подобно Марии Сабине, мазатекской шаманке, курандере и провидице из Уаутлы, они становятся прямыми проводницами Духа, живыми вратами в иные измерения. О ней этномиколог Роберт Гордон Уоссон, пораженный ее силой и чистотой, писал: «Безупречная, не пятнаемая злом, редкой моральной и духовной силы». Такие души – редкость, единицы, отмеченные невидимой рукой Провидения. Их дар – не результат обучения или посвящения в человеческую иерархию; он струится из тех первозданных глубин бытия, где не действуют людские законы и предписания.

Но что же тогда монашество, особенно женское? Строгие кельи, обеты послушания и безбрачия, уставы, регламентирующие каждый вздох и взгляд – все это конструкции, возведенные человеческими руками. Это стены, которыми пытаются удержать ветер, или русло, прорытое для реки, которая сама знает, куда ей течь. Где, в каком уголке Евангелия, Иисус, Учитель свободы и любви, велел женщинам, следовавшим за Ним, запирать себя в такие рамки? Покажите хоть строку, где Он призывал Марию Магдалину, Марфу или Саломею к затвору, к отказу от мира ради служения Ему в изоляции. Его голос звучал на полях Галилеи, в домах простых людей, у колодцев и на берегах озер, а не в тишине монастырских стен, возведенных столетия спустя. Избрание Духом – это живое пламя, что горит само по себе, разгораясь от внутреннего огня; это не уголь, который нужно бережно хранить под надзором, боясь, как бы он не погас или не устроил пожар.

Мария Сабина не знала монашеских уставов. Она не куталась в черные ткани символического отречения, не считала часы предписанных молитв по четкам. Ее служение было иным – это была ночная велада, священная церемония, где она, вкусив теонанакатль, священные грибы – «плоть богов», как называли их ацтеки, – становилась голосом Духа. Она вела диалог с Духом грибов, со стихиями, со звездами, которые были ей ближе и понятнее любых человеческих авторитетов. Ее песни-молитвы, импровизированные, идущие из глубины измененного сознания, были не заученными текстами, а прямым каналом исцеляющей и пророческой силы. Грибы были ключом, открывавшим дверь, но за дверью ждал не хаос, а разумный, живой Космос, с которым она общалась. Она исцеляла – не только тела, но и души, изгоняя «злых духов», восстанавливая нарушенную гармонию, возвращая заблудшие частицы души на место. Ее сила была не от общины, не от епископа, не от настоятельницы – она шла напрямую от Того Источника, который не нуждается в посредниках и не выдает дипломов.

Монашество же, при всем уважении к искренности многих его последователей, часто выглядит как человеческая сеть, раскинутая в надежде поймать Божественное или, быть может, удержать тех, кого Дух уже коснулся и отпустил на волю. Но разве орлу нужна клетка, чтобы научиться летать? Разве реке нужно русло, вырытое лопатой, если она сама может проложить себе путь к океану? Разве те, кто напрямую избран Духом, кто слышит Его голос без суфлеров и переводчиков, нуждаются в стенах, правилах и надзоре, чтобы быть собой, чтобы исполнять свое предназначение?

Мария Сабина жила и служила в миру, имела детей, знала горести и радости обычной жизни, но при этом оставалась порталом в священное. Ее жизнь – вызов идее, что святость требует изоляции и формального отречения. Ее пример показывает нам, что самые мощные проводники Духа могут выглядеть как простые крестьянки, а самые глубокие откровения могут приходить не в тиши келий, а в вихре шаманского пения под покровом ночи, в союзе с древней мудростью земли.

Избрание не нуждается в костылях человеческих институтов. Оно либо есть – и тогда горит неугасимым пламенем, освещая путь себе и другим, либо его нет – и тогда никакие стены и уставы не смогут его создать, а лишь имитировать его тень. Стезя избранных без кельи – это путь доверия прямому водительству Духа, путь свободы и огромной ответственности, где единственным уставом становится любовь, а единственным судьей – сама Истина.

Каменная чаша Апокалипсиса

В 252 году, в сыром полумраке римских катакомб, где факелы отбрасывали дрожащие тени на стены, а запах земли смешивался с дымом, собрались на агапию. Корнилий, с руками, огрубевшими от гонений, поднёс каменную чашу – тяжёлую, с вырезанными узорами: Крест, Лоза, Агнец. Вино в ней, пресуществлённое, из лигурийских виноградников, горело на языке, как память о чём-то вечном. Он возгласил: Beati qui ad cenam nuptiarum Agni vocati sunt! – слова Апокалипсиса, острые, как нож. «Аминь», – выдохнул тот, кто пил, и в тот миг чаша стала больше, чем сосуд: «белый камень» с новым именем, «Кифа» – основа, что не от мира сего.

Евхаристия тех дней была quinta essentia – пятой стихией, дыханием конца времён. В катакомбах, под гнётом империи, Церковь мучеников жила Апокалипсисом: ότι χρόνος οὐκέτι ἔσται – «времени больше не будет» (Апок. 10:6). Каждая чаша, каждый глоток – шаг к брачной Вечере Агнца, где история сгорала, как пергамент в огне. Войны, чума, гонения? «Их приговор почти произнесён», – шептала Ахматова, но ужас был не в них, а в беге времени, что тащил всех к краю.

А потом Церковь поднялась из катакомб, надела златотканые ризы и стала государственной. Евхаристия изменилась: каменные чаши сменились серебром, а апокалиптический жар остыл. Ужас перед историей, тот terror of history, что гнал мучеников к концу времён, уступил место странному желанию – растянуть театр, где актёры спотыкаются, а пьеса давно потеряла смысл. Вместо «времени больше не будет» зазвучало: «пусть длится ещё». Но каменная чаша Корнилия всё помнила – и Лозу, и Агнца, и эхо слов, что не заглушить ни золотом, ни веком.

Любовь к центру и к себе

Митрофан Ладыженский однажды поведал об учении Отца Церкви: представь Бога в центре круга, а людей – по его окружности. Чем ближе любовью к Богу, тем ближе и к другим, идущим к тому же центру. Толстой, выслушав, задумался, полистал тетрадь и показал набросок: «Чем ближе любовью к людям, тем ближе к Богу». Схемы почти совпали – круг тот же, лишь пути разные.

На первый взгляд, это греет душу: любовь к Богу и ближнему – два луча, что сходятся в одной точке. Но вот Дунс Скот врывается с холодной ясностью: Primam Naturam amare se est idem Naturae Primae – «Любить себя для Первой Природы есть сама Первая Природа». Бог любит Себя как суть Своей природы. А человек? Удалённый от центра, он едва способен любить себя – его любовь тускла, как свет, что тонет в тумане. Чем дальше от Prima Natura, тем слабее amare se, тем меньше в нём любви вообще.

Иисус же бросает вызов: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем, всей душой, всей мыслью… и ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:38–39). Просто? Нет, невыполнимо. Как возлюбить Бога всей полнотой, если способность любить себя – основа заповеди – почти угасла в отдалении от Него? Первая заповедь – стержень, но она же и пропасть: человек, лишённый божественной интенсивности amare se, не может дотянуться до центра. Вторая – «как самого себя» – висит в воздухе: что любить в ближнем, если себя едва различаешь?

Схемы Ладыженского и Толстого кажутся близнецами, но трещина между ними – в акценте. Учитель ставит Бога первым, а любовь к людям – следствием. Но если любовь к Богу – это amare se Первой Природы, как научиться ей через любовь к другим? Можно ли, двигаясь по окружности, приблизиться к центру, или это лишь иллюзия движения – круг, где каждый шаг оставляет тебя на месте? Скот молчит, Евангелие ждёт ответа, а круг всё кружится – без начала и конца.

Муза из глины

Муза поэта – как баба капризная, перефразируя Маяковского, играет нечестно. Она то ли шалунья с Парнаса, то ли тройная загадка: сперва осыпает откровением, будто с небес, затем капризничает, хлопая дверью вдохновения, а после манит, как Ewig-Weibliche, вечная женственность, что зовёт к себе и ускользает. Поэт слепнет от её игр, а она смеётся, прячась за строками. Неужели так трудно разглядеть её проказы? В одном стихе она дуется, в другом – сияет, но всё это – театр, где доказательств не требуется. Всё просто, да не совсем.

Владимир Топоров, мудрец слова, видел в ней и тёмную сторону – вредоносность. Муза не только вдохновляет, но и истощает, оставляя поэта в пыли его же рифм. Берегись, путник Парнаса: её каприз – это не просто игра, а ветер, что сдувает тебя с обрыва. И всё же, не будем слишком строги – пусть резвится, шалунья.

А люди? Учёные твердят, что жизнь выползла из грязевых луж, но утешим себя: из чистых, конечно. Библия проще говорит: из красной глины слепил Всевышний Адама и поселил в Раю. Глина – наш исток, и в ней же – наша слабость. Господь изощрён, как заметил один физик, но не злонамерен. Муза ли лепит поэта из той же глины, капризничая над его судьбой, или он сам себя творит, гоняясь за её тенью?