Виктор Нечипуренко – Созвездие смыслов: философские рассказы и притчи (страница 5)
Ученик замер, чувствуя, как вопрос повис в воздухе, словно капля, что не решается упасть. Он открыл рот и выдохнул:
– О нет.
Учитель поставил чашу на татами – звук её касания был сухим, как треск ветки. Ученик взглянул на неё: простая, без украшений, она стояла между ними, не принадлежа ни Христу, ни Будде. В тот миг он понял, что различие и единство – лишь тени от его собственного взгляда. Учитель молча отхлебнул чай, а за сёдзи ветер шевельнул ветви, будто соглашаясь.
Притча о чистой чаше
В старом доме седой Учитель дзэн однажды провёл церемонию для ученика. В тишине, нарушаемой лишь шорохом угля в очаге, он взял чашу – простую, глиняную, без изъяна. Ученик, ещё молодой, следил за каждым движением, ожидая мудрости в словах или жестах.
Учитель поднял чашу, повертел её в руках, будто взвешивая, и вдруг бросил на пол. Она разлетелась на куски, и в комнате повисла тишина – острая, как треск глины. Ученик замер, не смея спросить. Тогда Учитель заговорил, глядя мимо него, в пустоту:
– Когда в мыслях твоих появится чистая утварь, отбрось её с презрением. Возьмёшь её – и осквернишься.
Ученик нахмурился, пытаясь поймать смысл. Он видел чистоту в чаше, в её форме, в её пустоте – разве не к этому он стремился? Но Учитель уже отвернулся, подбрасывая уголь в огонь, и добавил, словно невзначай:
– Чистота – это ловушка, если ты её видишь.
Годы спустя ученик, став старше, сидел у своего очага. Перед ним стояла чаша – другая, тоже простая, но с трещиной на краю. Он пил чай, повторяя в уме старые истины, что цеплялись к языку, как штампы из детства: «ищи чистоту», «будь пустым». Улыбнувшись, он отставил чашу в сторону, не разбив её. Не потому, что боялся оскверниться, а потому, что понял: Учитель не учил его ломать утварь – он учил ломать взгляд, которым он её мерил.
Притча о чашке, которую нельзя наполнить
Мой старый Учитель дзэн, тот самый, чьи руки пахли древесным углём и вечностью, однажды поставил передо мной чашку.
– Видишь ли ты её чистоту?
– Вижу, – ответил я.
– Тогда разбей.
Я замер. Чаша была прекрасна – белая, как первый снег на горах Хиэй.
– Но это же совершенная форма…
– Именно поэтому, – прошептал он, – она бесполезна. Ты уже осквернил её, назвав "совершенной".
Его палец дрогнул – и чаша разлетелась на тысячу осколков, каждый из которых отражал луну точнее, чем целая.
Теперь, когда я говорю "дзэн", "просветление" или "пустота", мои слова – лишь пепел от той чаши.
Вы слышите термины – я вспоминаю, как Учитель смеялся над моим первым "сатори":
– Если ты назвал это – значит, не понял.
1. Чистота – это не отсутствие грязи, а готовность разбить даже саму идею чистоты.
2. Штампы – как ритуальные чаши: их используют все, но пьют из них лишь те, кто не боится отравиться.
3. Учитель не научил меня ничему – он просто показал, куда не стоит класть свои мысли.
P.S. Теперь я иногда нарочно говорю "карма" или "дао" – просто чтобы посмеяться над своим отражением в осколках той чаши.
Золотой халат
Однажды один богатый человек позвал Ходжу Насреддина. Богач восседал на подушках, окружённый слугами, и с широкой улыбкой протянул Ходже халат, расшитый золотом, – такой, что ослепил бы даже полуденный свет.
– Прими этот дар, мудрый Ходжа, – сказал он, ожидая восторга.
Ходжа склонил голову, пробормотал вежливое: «Да благословит тебя Аллах за щедрость», но руки за спину спрятал. Богач нахмурился. Тогда Ходжа, глядя в сторону, словно на что-то за окном, заговорил:
– О мой великодушный брат! Если я надену этот прелестный халат, все решат, что я утопаю в богатстве. Кто тогда бросит мне в миску хоть медяк? Посмотри вокруг: наша страна – лоскутное одеяло нищеты, а я живу подаяниями бедняков, что сами едва дышат. Они же, между прочим, кормят и тебя, и твоих слуг, что множатся, как тени в закатный час. Продай этот халат, брось монеты в толпу – пусть хоть раз нищие почувствуют вкус твоего золота.
Богач покачал головой, и улыбка его увяла, как цветок под ветром.
– Увы, Ходжа, не могу, – ответил он. – Мои слуги решат, что разум мой помутился. Они отстранят меня, позовут сына, и он растащит всё, что я копил годами.
Ходжа взглянул на него с кроткой усмешкой, будто на ребёнка, спорящего с тенью.
– Так это всё равно случится, рано или поздно, – сказал он тихо.
Богач вздохнул, и в глазах его мелькнула тоска.
– Да, – пробормотал он. – Но ты никогда не держал золото в руках, Ходжа. Тебе не понять его колдовской хватки.
Ходжа кивнул, отступая к двери.
– Ты прав, мой бедный брат, – ответил он, и голос его был мягким, как шорох пыли под ногами. – Потому я и не коснулся твоего золотого халата. Зачем мне цепи, которые ты зовёшь даром?
И, поклонившись, он ушёл, оставив богача сидеть в тени своего богатства, а халат – висеть на спинке стула, словно немой укор.
О запредельной скуке
В ашраме Пуны ученик сидел перед Ошо. Ночь опускалась медленно, как занавес, и в комнате горела лишь лампа, отбрасывая круг света на пол. Учитель, скрестив ноги, импровизировал, его голос тек, как река, что не знает берегов. Он говорил о скуке – не той, что гложет от лени или дел, а о другой, глубокой, что прячется за всеми масками.
– Скука – это оболочка, – начал он, глядя куда-то мимо ученика, в пустоту за окном. – Для непосвящённых она – смерть, тень, что душит. Но погрузись в неё, как в медитацию, и она раскроется: сатори, самадхи, шуньята. Вход в своё «ничто».
Ученик слушал, чувствуя, как слова Ошо касаются чего-то сокровенного, но не полного. Лампа мигала, и тень Учителя качалась на стене, словно танцуя с его речью. Он продолжал:
– Есть скука и скука. Одна – человеческая, мелкая, как пыль под ногами. Другая – абсолютная, пустота, что смотрит в тебя, когда ты закрываешь глаза.
Ученик кивнул, но в груди шевельнулось сомнение. Он знал: Ошо недоговаривает. Абсолютная скука – лишь ступень, оболочка чего-то большего. За ней, за шуньятой, за «ничто», таилась Скука Трансцендентная – неописуемая, непостижимая, исток всего, что оторван от всего. Не бог, не пустота, а То, что по ту сторону даже самой идеи «по ту сторону».
– Где прорыв в Неё? – спросил ученик, и голос его дрогнул, как пламя свечи.
Ошо улыбнулся – едва заметно, будто тень прошла по его лицу.
– Мы вернёмся к этому чуть позже, – сказал он, и в комнате стало тихо. Только ветер шевелил листья за окном, словно повторяя: «Позже, позже».
Ученик остался сидеть, глядя на лампу. Морфей ждал его где-то за порогом, но сон не шёл. Он вспомнил строки, что крутились в голове, как старый мотив: «Вся тварь разумная скучает…» И подумал: а что, если эта Скука – не конец пути, а его отсутствие? Не дверь, а её тень, которую он всё ещё ищет в словах Учителя?
О трёх актах
Император Марк Аврелий стоял у окна дворца в Риме. Его тога была простой, без золотых нитей, а взгляд – устремлённым куда-то за горизонт, туда, где кончались дороги империи. К нему приблизился человек – не то философ, не то странник, – чьи сандалии скрипели на мозаичном полу.
– Скажи, мудрый Марк Аврелий, – начал странник, – что есть наша жизнь среди этих молитв, окроплений водой, облачений в пышные халаты? Кукольный театр, где мы дергаемся на нитях?
Марк Аврелий взглянул на него, и в глазах его мелькнула тень улыбки – не весёлой, но спокойной, как у того, кто видел конец пьесы.
– Ты прав, – ответил он тихо, словно ветер за окном говорил за него. – Всё это – сцена, а мы – актёры. Но отпускает нас тот же претор, что позвал сюда.
Странник нахмурился, теребя край своего плаща.
– Но я ещё не сыграл всех актов, – сказал он. – Три прошли, а пяти не было. Разве это не обрыв?
Марк Аврелий чуть повернулся, указав на закат, что красил небо в цвета ржавчины.
– Ты хорошо говоришь, – молвил он. – Но в жизни три акта – уже пьеса. Тот, кто собрал твои кости и дыхание в единое, решает, когда опустить занавес. Он же разложит их в прах. Начало не твоё, конец не твой. Зачем же тревожиться?
Странник замолчал, глядя, как тень колонны ползёт по полу, будто стрелка невидимых часов.
– А кто этот претор? – спросил он наконец.
Марк Аврелий пожал плечами, словно сбрасывая тяжесть вопроса.
– Всевышний Сценарист, как ты мог бы его назвать. Его игра – за пределами наших кукол и нитей. Он не гневается, отпуская нас. Уходи с миром – сцена не держит тех, кто не цепляется за роль.