Виктор Нечипуренко – Первое слово о знании преподобного Исаака Ниневийского перевод и комментарий (страница 6)
Третье наставление касается различения мотивов непонимания. Исаак выделяет три возможные причины противления истине: жестокосердие, злоба и неведение. Только последнее заслуживает снисхождения. Неведение, не отягощенное злой волей, подобно детскому состоянию – оно может быть преодолено через терпеливое научение. "Детский лепет" – это не презрительная характеристика, но указание на начальную стадию духовного развития, требующую отеческого терпения.
Во всех трех наставлениях прослеживается глубокое понимание того, что истина не может быть передана механически, через простое изложение доктрин. Она требует соответствия между уровнем говорящего и слушающего, между формой изложения и способностью восприятия. Это созвучно святоотеческому принципу "икономии" – приспособления высших истин к немощи воспринимающих.
Здесь также видна связь с неоплатонической традицией постепенного посвящения в высшие тайны. Как в философских школах существовали степени посвящения – от экзотерического учения для начинающих до эзотерических тайн для продвинутых, так и в духовной жизни необходима постепенность и различение уровней готовности.
Исаак предстает здесь не только как мистик-созерцатель, но и как мудрый духовный руководитель, понимающий всю сложность передачи духовного опыта и необходимость индивидуального подхода к каждой душе на ее пути к истине.
17. Свидетельства Писания о восприятии Бога людьми
17. После нарушения заповеди Бог открывался людям как Судья. Затем, в промежуточных откровениях, Он являлся как Господин – как Ною, Аврааму и тем, кто был после него. Ибо написано: «раб Мой Авраам» и «раб Мой Моисей». С пришествия же Христа имеют место откровения, указывающие на чин Его отцовства: что Он воистину Отец и не имеет воли к господству и суду над нами.
Исаак представляет динамическую картину истории богооткровения, где способ явления Бога человечеству изменяется в соответствии с духовным состоянием людей и этапами домостроительства спасения.
Первый этап – после грехопадения – характеризуется явлением Бога как Судьи. Это не изменение в самом Боге, но изменение в способности человека воспринимать божественное. Грех создал онтологическую дистанцию между Творцом и творением, и эта дистанция переживается как суд. Заповедь, данная в раю как путь к обожению, после ее нарушения становится обличением и приговором.
Второй этап – "в промежуточных откровениях" – время патриархов и пророков. Бог является как Господин своим верным рабам. Это уже более близкие отношения, чем суд над преступником. Раб находится в доме господина, он причастен его жизни, хотя и не на правах сына. Авраам и Моисей названы "рабами", но это почетное рабство, означающее избранность и близость к Богу.
Третий этап – решающий – начинается с пришествия Христа. Здесь происходит онтологический прорыв: Бог открывается как Отец. Исаак подчеркивает: "Он воистину Отец и не имеет воли к господству и суду над нами". Это не означает упразднения справедливости или заповедей, но раскрывает их подлинный смысл – они даны не для порабощения, но для усыновления.
Контраст с неоплатонической концепцией божества здесь очевиден. У Плотина Единое абсолютно трансцендентно и безлично. Оно не может быть ни судьей, ни господином, ни отцом в личностном смысле. Единое "по ту сторону" всяких отношений. Эманация происходит с необходимостью, без личного волеизъявления.
У Прокла боги более "личностны", они промышляют о космосе, но это промышление осуществляется через неизменные законы, а не через личные отношения. Божественная иерархия статична, и место каждого существа в ней определено раз и навсегда.
Библейское же понимание, выраженное Исааком, представляет Бога как личность, способную к различным модусам отношений с человеком. Более того, эти отношения развиваются во времени, имеют историю. Бог "не имеет воли к господству" – здесь утверждается наличие у Бога личной воли и предпочтений, что немыслимо в неоплатонизме.
Особенно важно, что явление Бога как Судьи или Господина представлено как вынужденное, обусловленное падшим состоянием человека. Истинное же желание Бога – Отцовство, то есть отношения любви и свободы. Это радикально отличается от неоплатонической концепции неизменного и бесстрастного божества.
Воплощение Христа становится поворотным пунктом, потому что в Нем преодолевается онтологический разрыв между Богом и человеком. Человеческая природа во Христе усыновляется Богу, и через это усыновление все верующие получают "духа усыновления, которым взываем: Авва, Отче!" (Рим. 8:15).
Таким образом, история спасения предстает у Исаака как постепенное восстановление изначального замысла Бога о человеке – не рабе или подсудимом, но возлюбленном сыне, призванном к участию в божественной жизни.
18–19. Величие небесной славы и преодоление земных уз
18. Хорошо нам говорить: «Горе нам! Какого созерцания мы лишаем себя из-за нашего нерадения!»
19. Горе нам, ибо мы не знаем, какова была воля нашего Создателя о нас и какого величия Он удостоит нас, а вместо этого привыкли к земным вещам и их смраду! Нам следовало бы упиваться надеждой и постоянно пребывать памятью в той нашей великой и дивной обители, переселяясь мыслями туда, где наш Создатель в конце поселит нас… Ибо наше жительство – на небесах (ср. Флп. 3:20), и мы станем небесными в той жизни, которой нет конца и в которой не будет изменений, где Бог уготовал нам это благо и посеял в нас надежду на него во Христе. Как сказал и блаженный Толкователь в «Томе о тверди»: «Итак, сейчас, находясь в нынешнем устроении, мы обитаем в этой области, то есть под этим видимым небом и на земле. Но в грядущем устроении, когда мы станем нетленными и свободными от [греховного] наклонения, мы все будем обитать на небе, где ныне пребывает Христос, Господь наш, вознёсшийся от нас и ради нас на небо – Он, показавший нам, что там и есть наше жилище».
В этих главах Исаак Ниневийский выражает глубокое сокрушение о духовной слепоте человечества и одновременно раскрывает величественную перспективу небесного призвания человека. Его восклицание "Горе нам!" – это не просто риторический прием, но выражение подлинной боли о потерянных возможностях созерцания.
Здесь обнаруживаются явные параллели с платонической традицией. Противопоставление земного "смрада" и небесной славы напоминает платоновское различение между миром становления и миром истинного бытия. Как узники пещеры у Платона принимают тени за реальность, так и мы, по Исааку, из-за "привычки к земным вещам" не видим подлинной реальности нашего небесного призвания.
В "Федоне" Платон говорит о том, что философия есть "упражнение в умирании" – отвлечение души от телесного к созерцанию вечного. Исаак призывает к подобному: "постоянно находиться, со своей памятью, в этом великом и изумительном нашем доме". Память здесь выступает как способность души удерживать связь с небесной родиной, несмотря на погруженность в земное существование.
Однако христианское переосмысление платонизма у Исаака радикально. Если у Платона восхождение к небесному есть возвращение души к своему естественному состоянию через припоминание (анамнесис), то у Исаака это восхождение возможно только через Христа.
Упоминание о том, что мы станем "нетленными и свободными от [греховного] наклонения", отсылает к учению о преображенной человеческой природе. Это не платоновское освобождение от тела, но преображение самой телесности. Нетление – это не бестелесность, но новый способ существования, где материя полностью пронизана духом.
"Упиваться надеждой", – этот образ напоминает "божественное безумие" из "Федра", но с существенным отличием. У Платона это экстатическое восхождение души к созерцанию идей. У Исаака же это упование на обетование, данное во Христе. Надежда здесь – не просто психологическое состояние, но онтологическая реальность, "посеянная в нас" Богом.
Ссылка на "блаженного Толкователя" (вероятно, Феодора Мопсуестийского) подчеркивает космологическое измерение спасения. Нынешнее "строение" мира – временное. В будущем веке "мы все будем обитать на небе". Это не означает уничтожения творения, но его радикальное преображение, где исчезнет разделение на небесное и земное.
Таким образом, Исаак использует платонический язык тоски по небесной родине, но наполняет его христологическим содержанием. Человек призван к небесной жизни не в силу природного родства души с божественным (как у платоников), но через усыновление во Христе, Который, будучи истинным человеком, открыл человеческой природе путь к обожению.
20. Плоды аскетического безмолвия
20. Не думай, что долгое пребывание в поклонении перед Богом – это праздность; знай, что даже псалмопение не столь велико, как оно. Нет ничего величественнее его среди всех добродетелей, совершаемых сынами человеческими. Но что я говорю о добродетелях, когда человек в непрестанном предстоянии Богу отлагает и саму добродетель? Это есть знак смерти для мира и путь точного покаяния, по слову Толкователя; это – смирение тела и ума, прекращение дурных мыслей, растворение желаний, таинственное приготовление души к совершенному исходу из тела и великая готовность к любви Божией. В этом поклонении обретаются все блага – и здешние, и будущие.