Виктор Нечипуренко – Кавказская йога графа Валевского. Опыт инициации (страница 5)

Я выскочил на следующей остановке, не доехав до центра. Воздух в трамвае стал густым, как вода, я задыхался. Ноги сами привели меня в маленький сквер, где на скамейках сидели старики, похожие на коряги, выброшенные на берег рекой времени. Они кормили голубей, и те, хлопая крыльями, кружили над крошками, как души, не нашедшие покоя. Но одна фигура здесь явно выделялась. Женщина сидела поодаль, на отдельной скамейке, неподвижная, словно статуя, забытая скульптором. Она не кормила птиц, не смотрела на них. Ее руки лежали на коленях, тяжелые, как камни. Улица была почти пуста, тишина глотала редкие шаги, не оставляя эха. Что-то заставило меня замедлить шаг, остановиться. Женщина вдруг подняла руки – медленно, мучительно медленно – и закрыла ими лицо, будто пытаясь укрыться от холода или от взгляда мира. Она сидела так минуту, может, две, и в этой неподвижности было что-то невыносимо хрупкое. Затем руки опустились, и я увидел ее лицо. Оно было пустым. Не в переносном смысле – абсолютно пустым. Ни морщин, ни черт, ни тени выражения. Гладкая сероватая поверхность, как лист бумаги, с которого стерли набросок. Я замер, боясь вдохнуть, боясь закричать. Еще страшнее было подумать, что осталось в ее ладонях – пустых, как створки раковины, лишенной жемчужины. Я отвернулся, но этот образ врезался в меня как клеймо, как ожог.

Я побежал. Не разбирая дороги, не оглядываясь, я бежал, пока легкие не начали гореть, пока город не превратился в размытое пятно. Ужас – я узнал его. Он входил в меня без спроса, растекался по венам, как яд, и чувствовал себя во мне как дома, как старый жилец, знающий каждый угол. Я вернулся в свою комнату, запер дверь, словно это могло удержать его снаружи. Я ходил от стены к стене, как зверь в клетке, загнанный, но не сломленный. На столе лежал тот скомканный лист бумаги, так и не ставший письмом. Рядом – книга, одна из немногих, что я привез из дома. Я не читал ее, просто носил с собой как талисман, как осколок прошлого, которого уже не существовало. Машинально я разгладил лист. Пустота. Мой взгляд упал на книгу.

Какая нелепость. Какая дикая, неуместная чушь. Йога. Горы. Кавказ. Здоровые, сильные люди, вдыхающие чистый воздух, верящие в какую-то ерунду про энергии, магнетизм, гармонию. Что общего у этого с моей жизнью? С тем, кто видел женщину, стершую свое лицо? С тем, кто заглянул в глаза младенцу и увидел там первобытный ужас бытия? Это было так абсурдно, что я рассмеялся сухим, хриплым смехом, похожим на шорох сухих листьев под ногами. Я взял книгу в руки. Потертая обложка, дешевая бумага, запах старой типографии. Я открыл ее наугад. Схемы, рисунки, непонятные слова: сушумна, кундалини, третий глаз. Бессмыслица. Я захлопнул ее с отвращением, как закрывают дверь перед незваным гостем. Этот язык принадлежал другому миру – миру наивных мечтателей, которые верят, что жизнь можно починить, как сломанный тостер, с помощью правильного дыхания и гимнастики.

Я швырнул книгу в угол. Она ударилась о стену с глухим жалобным стуком, раскрылась на полу, как подбитая птица, и замерла. Но ее название – Кавказская йога – застряло в моей голове, как заноза, как камешек в ботинке. Оно не несло ни смысла, ни надежды. Оно было чужеродным, как болезнь, но упрямым, как пульс, который всё еще бился в моих висках. В мире, где всё распадалось, утекало сквозь пальцы, как песок, эти два слова были единственной твердой вещью. Они раздражали, царапали, болели, но не исчезали. Я лег на кровать и уставился в потолок, где трещины складывались в карту неведомого мира. Я ждал. Но теперь я не знал, чего именно – смерти или чего-то страшнее. Может, того, что скрывалось за этими словами, за этой книгой, за этим нелепым обещанием, которого я не мог ни принять, ни отвергнуть. Тишина комнаты обволакивала меня как саван, но в ней, в этой тишине, я начинал слышать что-то новое – едва уловимый шепот, не то зов, не то предупреждение. Он говорил, что всё еще не кончено, что даже в этой пустоте, в этом страхе есть что-то, чего я еще не увидел.

Глава 3

Сон не приходил. Или, быть может, я спал, но сон был неотличим от бодрствования – серый, вязкий, пропитанный безмолвным ужасом, словно сырой туман, стелющийся над рекой в предрассветный час. Я лежал на спине и потолок давил на меня, как могильная плита. Пыль, скопившаяся за десятилетия в щелях этого дома, оседала на мне, проникала в легкие, становилась частью меня, как песок, заполняющий пустую раковину. Комната начала меня переваривать – медленно и безжалостно, как хищник, который не торопится глотать добычу. Я должен был выйти. Не потому, что искал спасения или надеялся найти ответы. Просто стены сжимались, растворяя меня в своей удушающей тишине.

Я побрел бесцельно, как призрак, забытый в ритуале изгнания. Центральные улицы остались позади. Их витрины сверкали холодным светом, озаряющим манекены, чьи пластиковые лица казались живее, чем лица прохожих. Я свернул в незнакомый квартал, где дома были старше, темнее, теснее, будто сгрудились в тайном сговоре, шепчась о чем-то, чего я не мог разобрать. Воздух был тяжелый, пропитанный сыростью, угольной гарью и чем-то еще – сладковатым, тошнотворным запахом увядания, как от цветов, забытых в вазе до полного тлена. Улица дышала медленно, устало, словно старуха, которой надоело жить, но она не знает, как остановиться.

И тут я увидел их. Не дома – больничные палаты, выстроенные в ряд вдоль узкой улицы. Вы скажете, это были обычные доходные дома начала века, с облупившейся лепниной и мутными эркерами. Нет. Это была больница. Я знал это с пугающей, необъяснимой уверенностью. Окна были безупречно чисты, занавески накрахмалены и задернуты так ровно, как будто выверены по линейке. Из форточек тянуло нежилым теплом и слабым, почти неуловимым запахом карболки, смешанным с металлическим привкусом отчаяния. Это был лепрозорий для тех, чья душа умерла, но тело, по инерции, продолжает дышать, двигаться, существовать.

Я понял, кто живет за этими окнами. Там обитают мастера не-жизни, люди, доведшие искусство пустоты до совершенства. Они встают по звонку невидимого будильника, пьют кофе без сахара и без удовольствия, читают газеты, не вникая в смысл слов, которые скользят по их сознанию, как тени по воде. Они смотрят в окно – Боже, как они смотрят! Их взгляд не цепляется ни за деревья, ни за прохожих. Он упирается в стекло и стекает по нему, как дождевая капля, не оставляя следа. Их жизнь – не события, а процедуры; не страсть, а функции. Их смерть будет такой же – тихой, аккуратной, как галочка в больничном регистре. Никто не закричит, не будет ломать руки. Всё будет сделано по правилам, стерильно, безупречно.

Я остановился напротив одного из таких домов, завороженный, словно мотылек тусклым светом фонаря. И в окне третьего этажа я увидел его. Старика. Он стоял, прижавшись лбом к стеклу, его лицо было серым, как пыль на забытой мебели, как пепел, оставшийся от угасшего костра. Он смотрел на меня. И в этот миг я понял: он меня видит. Не просто замечает как часть уличного пейзажа – он узнал меня. В его пустых выцветших глазах не было ни удивления, ни интереса, лишь холодная констатация: свой. Такой же. Он видел во мне того, кто уже стоит на пороге, того, кто больше не принадлежит миру живых, суетливых, шумных людей. Его взгляд был как зеркало темной воды, в котором я увидел свое отражение – искаженное, но пугающе знакомое.

Я не выдержал. Не побежал, нет – просто развернулся и пошел прочь, чувствуя, как его пустой, всепонимающий взгляд впивается в спину, словно крюк. Этот взгляд был страшнее крика, страшнее приговора. Он был как печать, которой метят обреченных.

Я вернулся в свою комнату, рухнул на стул, словно подкошенный. Всё кончено. Они меня опознали. Они ждут меня в своей палате, по ту сторону окна, где я стану таким же: с серым лицом, с пустым взглядом, с сердцем, которое бьется только по привычке. Я уже зачислен в их легион, в их безмолвное братство покинутых.

Я сидел, тупо уставившись в одну точку. Мой взгляд наткнулся на книгу, валявшуюся в углу.

И тут во мне что-то взорвалось. Не гнев, не ярость, а нечто холодное, острое как лезвие, упрямое, как последний протест приговоренного, который за миг до казни отказывается идти на эшафот. Нет. Я не пойду в их палату. Я не буду стоять с той стороны окна. Если мне суждено умереть, я умру своей смертью. Пусть она будет уродливой, полной хрипа и агонии, как смерть моего деда Авдея, но она будет моей.

Я встал. Пошел и поднял книгу с пола. Пальцы дрожали – от слабости, от отвращения, от чего-то еще, чему я не мог дать имени. Я открыл ее на первой странице.

«Это ключ, данный в простой, концентрированной и точной форме, чтобы победить, решить любую проблему, ответить на любой вопрос в любой области бытия – физической, ментальной, духовной и психической».

Я полистал страницы. Схемы, фигуры в странных позах, стрелки, линии, кружки. Слова казались бредом безумца. «Титаническая Сила GAYA LHAMA пребывает повсюду и постоянно ищет пути проникновения в человека, чтобы проявить себя. Быть восприимчивым к ее гармоничному течению – значит обрести Мастер-Ритм».

Титаническая Сила. Господи! Я чуть не швырнул книгу обратно в угол.