Виктор Муравьёв – Судьба, жизнь и идиоты (страница 2)
Не поморщилась, она ответила.
— Петрович.
Диман покачал головой.
— Не угадала. Это Столичная. Теряешь хватку…
Она несколько секунд смотрела на него, потом улыбнулась.
— Петрович говорю пришёл к вам. На пороге стоит, заходить не хочет. Весь в мазуте. Зовёт вас.
Диман поставил стакан.
Никита посмотрел на Руслана.
Руслан — на Никиту.
— Ну ё...
Он задумался.
— ...лки.
— Уже лучше, — сказал Диман и поднялся.
Петровичу было где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью — возраст, в котором человек уже перестаёт уточнять цифры, если его самого всё устраивает.
Когда-то они все вместе работали на железной дороге.
Правда, слово «работали» здесь требовало некоторого снисхождения.
Дежурили они в аварийной службе. В обычную смену работы там было минут на десять. Всё остальное время уходило на чай, разговоры, карты, обсуждение начальства и философские споры о том, почему начальство всё ещё существует.
Аварии случались примерно раз в четыре месяца.
Причём в какой-то момент выяснилось, что ждать их необязательно.
Особенно если за хорошую ликвидацию аварии полагалась премия.
Первым эту простую экономическую закономерность обнаружил Петрович.
После чего аварийность на их участке приобрела удивительную стабильность.
Раз в несколько месяцев что-нибудь обязательно происходило. Не слишком серьёзное, не слишком опасное, зато ровно настолько неприятное, чтобы бригада героически всё починила и заслуженно получила благодарность.
Эта система работала довольно долго.
Пока постепенно не перестали работать они сами.
Сначала уволили одного.
Потом второго.
Потом третьего.
В итоге все разбрелись по разным местам, но дружить не перестали.
Что было особенно забавно, потому что до железной дороги они и так жили почти на одной улице, в соседних домах, много лет знали друг друга и при этом практически не общались.
Для настоящей мужской дружбы, как выяснилось, им просто не хватало восьмичасовых смен, на которых совершенно нечего делать.
Петрович был, пожалуй, самым весёлым из всей компании.
Громкий, харизматичный, вечно довольный жизнью дедок, которого трудно было представить растерянным вообще при каких-либо обстоятельствах.
Поэтому сейчас что-то явно было не так.
Он стоял за дверью весь в мазуте — руки чёрные, куртка чёрная, даже на лице несколько полос. Но главное — выглядел он испуганным.
Диман оглядел его с головы до ног.
— Ну чего не заходишь? У нас что, бензина нет, после тебя солярку отмыть? Мазут этот твой — ерунда. Чего ты как девочка?
Петрович замотал головой.
— Да не. Не в этом дело. Не в этом же дело. Дело-то вообще не в этом.
Никита вышел следом и прислонился к дверному косяку.
Руслан выглянул из-за его плеча.
Петрович посмотрел на всех троих и тяжело выдохнул.
— Я тут это...
Он немного помолчал.
— Всё. Японский магнитофон.
Диман нахмурился.
— Новый?
— Ёксель-моксель! Я говорю, ситуация случилась. Незаметно подкралась, так сказать. Прыг-скок. Прыг-скок сбоку так.
Петрович показал руками что-то неопределённое.
— И как!
Все трое молчали.
— Вот, — продолжил Петрович. — Ага. Ну я смотрю. А ну-ка... Ух!
Он ещё раз показал руками.
На этот раз стало ещё менее понятно.
— Ну я думаю: ну всё. Ёшкин кот, ядрёна Матрёна!
Никита кивнул.
— Уже информативнее.
— Но я не растерялся, — продолжал Петрович. — Я такой: ух! Ну вот я и тут.
Он замолчал.
Диман посмотрел на Никиту.
Никита — на Руслана.
Руслан пожал плечами.
Никита наконец сказал:
— Ничего себе история.
Петрович серьёзно кивнул.