Виктор Муравьёв – Аллюзия правды (страница 3)

И начал читать.

Убийство студентки в Свердловске, 1978 год. Найдена в парке, следы удушения, свидетелей нет, дело закрыто. Ростов-на-Дону, 1985-й, расчлененка, преступника нашли через семь лет, помогла случайная экспертиза. Москва, 1991-й, заказное убийство предпринимателя, киллер стрелял с чердака, гильзы, отпечатки, глушитель из пластиковой бутылки…

Баранов впитывал, как губка. Он делал заметки на клочках бумаги, карандашом, коряво, по-стариковски. Он смотрел на схемы мест преступлений, на фотографии улик, на протоколы допросов, написанные канцелярским, мертвым языком, за которым стояла живая, страшная, настоящая боль.

Вот оно. Вот откуда надо брать.

Читинская область, 1982 год. Сельская учительница убита в собственном доме. Соседка слышала крик, но побоялась выйти. Следы сапог сорок третьего размера вели от крыльца к калитке и терялись в луже. Окурок – «Прима». Экспертиза слюны тогда не делали, ограничились группой крови, совпала с тремя мужиками из деревни, всех троих посадили, настоящий убийца нашелся через пятнадцать лет, сознался в другом преступлении.

Баранов откинулся на спинку стула. Глаза горели, спина затекла, но он впервые за двое суток чувствовал что-то похожее на подъем. Вот она, жизнь! Корявая, несправедливая, полная ошибок следствия и человеческой глупости. Вот откуда можно лепить правду. Взять это дело, перенести в свой роман, добавить своего сыщика, свой язык, свои описания…

Он уже видел первую сцену. Деревянный дом, покосившийся забор, сирень под окном. Утро. Тишина. Крик соседки. Милиционер в кирзовых сапогах, молодой, неопытный, который еще не знает, что это дело сломает ему жизнь. Следы в грязи. Окурок «Прима» на крыльце.

Он схватил ручку, обмакнул перо. Рука дрожала от возбуждения. И замерла над листом.

Читинская область, 1982 год. Убийство сельской учительницы…

Он уже писал это. В уме. Слова лились. И вдруг – стоп.

Чьи это слова? Чья это история?

Убитой учительницы? Да, ее. Но она мертва и не может рассказать.

Соседки? Возможно, но она лишь свидетель.

Милиционера? Тоже вариант.

А его, Баранова, что здесь его? Он просто перекладывает факты из отчета в роман. Переставляет мебель в чужой квартире и называет это своим домом.

Он положил ручку. Медленно, очень медленно, словно боясь разбудить самого себя. Посмотрел на исписанный листок с заметками, на экран монитора, где застыло чужое горе в казенных формулировках.

Он украл. Не в юридическом смысле – в высоком, писательском. Он украл чужую жизнь, чужую смерть, чужую боль и собирался выдать за свое. Да, он обработает это языком, да, он вдохнет душу, но костяк, скелет, фактура – чужие. Он станет не творцом, а таксидермистом. Набьет соломой чужую шкуру и поставит в музей. В тот самый музей, про который говорила Алина.

Чувство было такое, будто он обокрал покойника. И хуже того – обокрал себя. Потому что то немногое, что в нем было настоящего, – его собственный взгляд на мир, его интонация, его нерв, – всё это оказалось не нужно. Оказалось, что мир, который он строил сорок лет, не выдерживает столкновения с реальностью. А реальность он может только копировать, как ученик, срисовывающий с гипсовой головы.

Иван Филифоныч Баранов закрыл браузер. Выключил компьютер. В комнате снова стало тихо, только дождь за окном всё так же настойчиво долбил по карнизу.

Он посмотрел на стопку чистой бумаги. На ручку. На свою руку, лежащую на столе, старческую уже, в пигментных пятнах.

– Господи, – прошептал он в пустоту. – Как же это теперь писать? Если ничего своего больше нет? Если всё, что я умел, – неправда, а правда – не моя?

Ответа не было. Только белый лист, безжалостный в своей белизне, ждал первого слова. А слова не было. Впервые в жизни у Ивана Филифоныча Баранова не было ни одного слова. Ни своего, ни чужого. Никакого.

Глава 3: Лаборатория на пятом этаже

Трое суток Иван Филифоныч почти не спал. Он сидел в кабинете, смотрел на стопку чистой бумаги и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Не громко, не в агонии – тихо, как гаснет свеча, когда кончается воск. Мысли путались, превращались в липкую кашу, руки дрожали, и даже любимый чай из пузатого стакана в подстаканнике сделался противным, отдавал жестью.

На исходе третьей ночи, когда за окном уже начало сереть, а дождь наконец устал и прекратился, он услышал это. Сверху. Глухой удар, потом еще один. Затем женский визг – пьяный, не испуганный, а скорее скандальный. И тяжелый топот ног, от которого жалобно звенела люстра в прихожей.

Соседи. Этажом выше. Квартира пятьдесят семь.

Баранов знал о них всё, хотя ни разу не сказал с ними ни слова. Знал, потому что они были неотъемлемой частью его быта, такой же привычной, как шум лифта или запах жареной картошки из вентиляции. Он знал, что их двое – муж и жена, фамилия то ли Сизовы, то ли Сидоровы, неважно. Знал, что оба пьют, оба не работают, оба давно перешагнули ту черту, за которой человек превращается в функцию собственного организма. Знал, что к ним приходят гости – такие же, как они, с одинаковыми лицами и одинаковыми сумками, из которых торчат горлышки дешевой водки. Знал, что раз в месяц, а то и чаще, к подъезду подъезжает полицейский «уазик» с мигалкой, и тогда в подъезде становится тихо, а соседи приникают к глазкам, переживая чужое горе с жадным, нездоровым любопытством.

Сегодня был как раз такой вечер. Вернее, утро. В пятом часу. Визг, топот, затем грохот разбитой посуды. Потом мужской мат, густой, как смола, и женский плач – пьяный, с икотой, похожий на скулеж побитой собаки.

Баранов сидел за столом и слушал. И вдруг – поймал себя на странном, чужеродном чувстве. Он не злился. Не раздражался. Не жалел их. Он… прислушивался. Как прислушиваются к дождю или к шуму листвы. Как к материалу.

А что, если не писать? Что, если сделать?

Мысль пришла неожиданно, холодным сквозняком из тех глубин сознания, куда нормальный человек предпочитает не заглядывать. Баранов даже вздрогнул, отодвинулся от стола. Но мысль не ушла. Она устроилась поудобнее в затылке и зашептала:

Ты же хочешь понять, как это делается. Как работает убийца. Как он думает, как планирует, как боится. Ты можешь читать архивы хоть до посинения – ты никогда не почувствуешь это изнутри. А тут – возможность. Идеальная лаборатория. Никто не пострадает, если ты просто… представишь. Очень подробно. Как будто всерьез.

– Это безумие, – вслух сказал Баранов. Голос прозвучал сипло, незнакомо.

Но рука уже потянулась к листку бумаги. И через минуту он записывал:

Объект: двое, алкоголики, маргиналы. Социальный статус: ничтожный. Вероятность, что их смерть вызовет резонанс: минимальная. Полиция приедет, составит протокол, спишет на несчастный случай или пьяную драку. Если хорошо подготовиться – даже экспертизу делать не станут как следует.

Он замер. Почувствовал, как сердце колотится где-то в висках. Страшно? Да. Глупо? Еще как. Но азарт – тот самый, писательский, холодный, расчетливый азарт, – уже включился в работу.

Способ.

Баранов перебрал десяток вариантов, отбрасывая один за другим. Нож? Слишком кроваво, слишком лично, слишком много следов. Удушение? Надо быть сильнее, да и синяки на шее останутся, экспертиза покажет. Яд? Где взять, как подсыпать, чтобы не заметили? Газ? Классика, но банально. Если оставить конфорку открытой – взорвать можно полдома, да и пахнет сильно, почувствуют раньше.

А что, если…

Баранов посмотрел на тумбочку у кровати. Там, в верхнем ящике, лежали его таблетки. Сердце, давление, снотворное. Сильные, рецептурные, которые врач выписывал с оглядкой, строго по одной. Феназепам. Если смешать с алкоголем – верная смерть. Особенно для такого организма, как у них, истощенного, с печенью, которая уже давно не работает. Сердце остановится во сне. Красиво. Чисто. Никаких следов насилия.

Но как?

Прийти в гости? С бутылкой? Они ж не знают его. Увидят чужого старика – насторожатся. Или, наоборот, обрадуются? Алкоголики обрадуются любому, кто принесет выпивку. Особенно если бесплатно. Но пить с ними придется. А если он выпьет – всё, конец. Он же не выдержит, свалится. Значит, надо делать вид, что пьешь. Или взять с собой что-то безалкогольное, сказаться больным. Сказать, что язва, например.

Он вдруг поймал себя на том, что всерьез прорабатывает детали. Холодок пробежал по спине, но остановиться уже не получалось.

Мотив.

Вот тут загвоздка. Зачем тихому, интеллигентному старику, писателю, убивать двух алкашей с верхнего этажа? Полиция, если и не будет копать глубоко, все равно спросит: кому это выгодно? Надо дать им ответ. Самый простой, самый убедительный, чтобы даже не возникло желания проверять.

Баранов откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. И вдруг – осенило. Так просто, что он даже усмехнулся.

Жалобы. Бесконечные жалобы соседей. На шум, на грязь, на затопления, на дебоши. Он, Баранов, тихий, пожилой человек, с больным сердцем, замученный их оргиями. Он писал заявления участковому, но толку ноль. Он ходил в ЖЭК, но там только разводили руками. Он был на грани нервного срыва, у него подскакивало давление, врачи говорили, что еще немного – и инфаркт. И однажды он не выдержал. Пришел к ним с бутылкой, чтобы поговорить по-хорошему. А они его… ну, например, ударили. Или пригрозили. Или просто нахамили так, что в нем что-то перещелкнуло.